Шепот бота - Павел Беренсевич

осторожно прошептала что-то на тему привлекательной цены «Слимомикса» – витослимовцы не ответили. Юстина Римская написала, как ее парень после лечения «Витослимом» провел отпуск в больнице – витослимовцы не ответили. Кажется, они все же ушли. Покинули свои посты. Может, они решили, что заслужили перерыв? В конце концов, была суббота, на дворе прекрасная весна – никто не может работать сутки напролет. Я еще немного пошептал о том, как Слимомикс изменил жизнь Марии Гроднович и Юлиуша Немана, но чувствовал, что ни Мария, ни Юлиуш уже не могут выжать из себя прежнего энтузиазма. Очевидно, пришло время дать людям отдохнуть. Пускай Мацей Литвинец подремлет в своем гамаке. Пусть Дональд Рижский пригласит Магдалену Карпатскую в кафе-мороженое. Пусть Роберт Берлиневич проведет приятный вечер с любимой газетой.

«А я?» – я ненадолго задумался, чем заполнить пустоту, и мне пришло в голову то же, что и обычно в таких случаях: позвонить Яцеку, «Ливерпуль» – «Барса» по консоли. Я потянулся за телефоном, но остановился на полпути. «Вечеринка», – вспомнил я. Бутербродики с петрушкой и каплей майонеза. «А кем бы ты хотел стать, Филип?» Я скривился, застонал и пошел спрашивать маму, где моя голубая рубашка в клетку.

* * *

«Нет шанса выжить без любви. О нет, нет, нет!» – ритмичные звуки бессмертного хита группы «The крутые парни» долетели до моих ушей сразу, как я вышел из дома. «Судьба мне улыбнулась, ей я обязан жизнью! Е, е, е!»

Песня, издалека довольно тихая, по мере приближения становилась все громче, будто волшебная мелодия флейтиста-крысолова, и в конце концов привела меня к дому 32а. У калитки Святеков я остановился и неуверенно огляделся, пытаясь удостовериться, что музыка доносится именно оттуда. В этот момент «The крутые парни», поддерживаемые чьим-то ужасным, но полным страсти голосом, проорали: «Ты моя капельница, подключаю тебя я, я, я!» «Неплохая вечеринка», – подумал я и нажал кнопку звонка. Никто не открывал, я позвонил еще раз. Спустя несколько бесплодных попыток я пожал плечами и вошел сам. При входе у стены были хаотично припаркованы кеды, кроссовки и туфли, на шкафу громоздилась готовая в любой момент упасть куча ветровок и плащей. Я вошел в прихожую. Прямо по коридору, вокруг стола, заставленного мисками с чипсами, кукурузными палочками и орешками, была сосредоточена кухонная часть вечеринки. Сильвия, Кшиштоф, Моника и другие стояли опираясь о стол и что-то увлеченно обсуждали. При виде меня они прервались, и я начал круг приветствий: чмокал девочек и пожимал руки мальчикам.

– А где Святоша? – спросил я, закончив церемонию.

Кто-то пожал плечами, кто-то развел руками – они не знали. Внезапно музыка резко стихла, чтобы через секунду взвыть с удвоенной силой и снова стихнуть, потом снова загромыхать. Я заглянул в большую комнату. На время вечеринки из нее убрали все, что можно было вынести, чтобы освободить танцпол. Несколько человек, явно решивших воспользоваться этой возможностью, стояли посреди комнаты, с любопытством поглядывая в сторону угла с колонками. Сцена, которая там разыгрывалась, была очень энергичной и эмоциональной. Пыхтящий, красный от злости Святоша бился с улыбающимся Давидом Шмитом за контроль над регулятором громкости в усилителе. Когда он одерживал верх и добирался до крутилки, «The крутые парни» заметно затихали. Однако стоило ему отвернуться и сделать пару шагов, как Давид сразу же пользовался случаем и врубал громкость. Так они боролись несколько минут, пока наконец отчаявшийся хозяин не подскочил к розетке и не вырвал вилку: тогда в комнате воцарилась тишина.

– Прошу прощения, – сказал он слегка дрожащим голосом, – но я обещал родителям, что соседи не будут жаловаться.

Послышался ропот, некоторые лица скривились, кто-то пожал плечами, но, когда музыка зазвучала снова, никто уже не пытался подкрутить громкость – хотя, конечно, Давид не преминул демонстративно приставить ладонь к уху.

Я подошел к Яцеку и вручил пакет с подарком.

– С днем рождения! – сказал я.

После битвы друг все еще тяжело дышал и крепко сжимал челюсти, но при виде меня расслабился, лицо его распогодилось.

– О, ты не работаешь? – спросил он с дружеской издевкой.

– Не перегибай, – я махнул рукой. – Иногда нужно развлечься.

Он заглянул в пакет и достал из него зубную щетку.

– О, супер! – закричал он. – Спасибо!

Яцек осмотрел щетку со всех сторон, у него загорелись глаза. Я хорошо знал Святошу. И знал, как сделать ему приятно. Стоит добавить: щетка была красная, а на ручке был герб ФК «Ливерпуль».

– Предков нет? – спросил я, когда Яцек закончил радоваться подарку.

– Как видишь, – вздохнул он. – Но знаешь, как я намучался, пока их уговаривал? Сестер и Галоша они тоже забрали, но, если мы что-нибудь испортим в доме, мне не поздоровится! Мама так сказала… Прости, секунду! – он резко сорвался с места и полетел к Давиду, который как раз пытался впихнуть кофту Зузанны в большую вазу из китайского фарфора.

Я огляделся в поисках разноцветных бутербродиков, к которым, признаться, все же питал определенную слабость, но, кроме всякой вредной ерунды есть, кажется, было нечего. Я разочарованно пошел на кухню, чтобы добыть хоть пару чипсин. Я встал у стола и, орудуя рукой и челюстями, услышал шутку, которой Кшиштоф развлекал девчачье общество:

– Знаете, кто самый умный конь на свете?

Девочки не знали.

– Коньпутер! – сказал он, чем очень развеселил компанию.

В большой комнате кто-то включил трек «Холивары под фанфары» популярного рэп-исполнителя, что одна половина танцующих встретила радостным криком, а другая – недовольным воем. В прихожей новые гости уронили-таки стопку курток и с веселым хохотом разбирали последствия катастрофы. А чипсы были со вкусом бекона.

– Привет, познакомьтесь, это Аня, – раздался голос Бартека.

Я с любопытством обернулся – и крошки застряли у меня в горле.

* * *

Это был не рыжий. Рыжий звучит банально. Медный – слишком претенциозно, огненный – слишком пошло. Это был цвет боксита из нашей школьной коллекции минералов, которую я разглядывал десятки раз, чтобы хоть как-то высидеть на уроках химии профессора Вольского. Бокситовая челка длиной ровно до бровей расходилась в стороны по несимметричному пробору как таинственный занавес. По бокам и сзади на плечи изливались бокситовые ручьи со светлыми прядями. С плеч они перетекали на спину и перед белой блузки с черными пуговками.

У нее было бледное, слегка розоватое лицо, с – как говорила другая моя любимая учительница – разнообразным пейзажем. Обрамленные с юга выразительными холмами щек, разделенные точеным хребтом носа, в тени бокситовой челки прятались большие, спокойные, будто подведенные темным глаза. К югу щеки резко опадали крутыми склонами даже не в ямки, а в низину, занятую по большей части огромными красными губами.