Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф

петляя, не вполне уверенный, что поступаю правильно. Переулком от улицы Желябова я выбрался на Мойку и пошел уже по ней, пересек Невский, потом улицу Дзержинского — вдруг потемнело в городе: черная такая туча, мрачная, с какими-то заметными вихревыми столбами внутри нее, рваными мечущимися краями с зеленоватой, но тоже темной полосой вдоль нее посередине. Фонарям еще гореть не полагалось, они и не горели, окна в домах начали зажигаться не сразу, потом уже, и было какое-то жуткое ощущение, что сейчас, вот сейчас что-то произойдет, не со мной, нет, а с городом, со всеми… если бы в этот момент Мойка вспенилась и черная вода ее выгнулась выше берегов, выше первого этажа, выше меня, накрыв и меня, и других людей с головой, — не знаю, что бы со мной было, но я бы не удивился. Уму непостижимо — автомобили тоже шли с незажженными фарами и совершенно бесшумно, настолько сильным и ровным был шум, даже вой ветра. Уже потом я сообразил, что иду быстро, очень быстро, потом бегу — и тоже быстро — и вдруг остановился, как вкопанный, и вовсе не на Мойке уже, а в маленьком каком-то переулочке. Внезапно разом зажглись в небольшом доме все огни, шум ветра резко стих, крикнула гортанным голосом какая-то птица, и впереди и правее себя я увидел абсолютно пустой, сквозной дом с черными, без стекол, окнами. И сразу я все понял: мне надо было, тянуло идти в тот дом, тот пустой дом в другом Юсуповом саду, где Нина видела колеблющийся в окнах свет и где когда-то лежала моя кассета. Я давно уже знал, что обязан буду вернуться в этот дом, я не знал только, когда именно, и этот, стоящий сейчас на моем пути пустой дом был как бы подсказкой, указательной стрелкой или, может быть, рукой. И если мне именно в этот день следовало там, в том, другом доме, оказаться, то моя неуверенность, когда я шел к дяде Алеше, только этим и объяснялась. Я подумал еще, что стало совсем темно, а я без фонаря, но я уже шел в нужном мне направлении. На Декабристов никого не было, пусто, ни души — я один. И огни в домах так и не зажглись, может, тот маленький дом, который остался в маленьком переулке, зажегся лишь для того, чтобы осветить указательную стрелку. Далеко впереди, уже за Театральной площадью, над Пряжкой светилась узенькая полоска неба, это и был единственный свет, который я увидел, именно от него возник резкий блик на выгнувшемся впереди меня мокром мосту через Крюков канал.

Входя в сад, поворачивая с улицы направо, я инстинктивно зажмурил на несколько мгновений глаза, сделал три-четыре шага в полной тьме и, когда снова открыл их, понял, что мокрую дорожку впереди себя и слева от каменного забора я кое-как различаю. Я пошел по ней, держась левого ее края (она была довольно широкой), так, чтобы быть подальше от каменного забора и наверняка видеть пустые черные окна второго этажа. Пройдя, должно быть, половину забора, я понял, что, освоился, глаза привыкли к полумраку сада, и окна мертвого дома, их черноту, я различал теперь неплохо. Дальше (я ощутил) я почему-то стал продвигаться медленнее и перестал идти нормально, лицом по ходу, а начал перемещаться левым боком вперед, делая шаг вбок левой ногой и приставляя правую, — так легче было внимательно вглядываться в окна. Вскоре боковым зрением я отметил, что конец каменного забора (вернее, большой пролет в нем, потому что дальше он снова продолжался вплоть до поперечной высокой стены в глубине сада)… его большой пролет уже недалеко. Там, за концом забора, была арка и — правее нее — парадная.

Так, продвигаясь боком, боком, я вскоре добрался до начала пролета. Еще пристальнее я вгляделся в окна второго этажа, левее предполагаемой парадной, в двух из них горел слабый свет.

Я замер и простоял столбом, наверное, целую минуту, тысячу лет. Попробую разложить в условном порядке то, что вихрем заметалось у меня в голове. Свет горит ровно, не колеблясь, чуть сильнее в правом (из двух) окне, но вообще слабо. Не ясно — он горит в дальней части первого большого зала, где когда-то были мы, или в ближней второго, где тогда был я один. Как без фонаря пройти вверх по лестнице? Ладно, на ощупь, держась за перила. Но как потом перейти по балке через весь зал, если свет горит во втором, да и то слабый — ничего не стоит рухнуть вниз, на первый этаж. И еще (эта мысль меня особенно зацепила): если идти как получится, я выдам себя заранее, если же очень тихо, я напугаю человека или людей, особенно если внезапно появлюсь из проема двери во втором зале; ящики там стояли направо сразу же за углом. Какого человека? Каких людей? Почему я определенно, точно, обязательно должен был туда пробраться? Об этом я не думал. За этим я и шел сюда.

Свет горел слабо, но ровно, не смещаясь и не мигая.

Шаг за шагом я приблизился к парадной, ступил в нее, снова попытался дать привыкнуть к темноте глазам, но ничего не получилось, мрак; нащупав перила, я начал, стараясь двигаться бесшумно, очень медленно подниматься наверх. На площадке я сделал пол-оборота влево и увидел далеко впереди себя слабо освещенный изнутри проем двери во второй зал. Приглядевшись, я сумел рассмотреть все же пусть и слабую, но заметную, уходящую вдаль полосу — балку. Осторожно я ступил на нее и сделал несколько шагов левой ногой, приставляя к ней правую. По обеим сторонам от меня чернели провалы в первый этаж, но балка все-таки была раз в пять шире гимнастического бревна. Дальше я уже пошел обычным, хотя и медленным, осторожным шагом.

Ближе к освещенному проему я кашлянул, не специально, но открыто, не сдерживаясь, что-то подсказывало мне, что я должен предупредить — я иду. Поэтому, наверное, остальные несколько шагов до проема я сделал, не заботясь о том, чтобы идти тихо. У самого уже проема я замер, глубоко вдохнул воздух, потом сделал большой быстрый шаг вперед, через проем, и сразу же поглядел направо.

…Мы долго молча смотрели друг на друга. На одном ящике лежал фонарик, освещая несколько идущих ко мне и втрое более широких, чем балка, досок. Региша сидела на втором ящике строго, прямо, будто у нее за спиной была абсолютно прямая, высокая и плоская спинка деревянного кресла.

Я не мог