Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф

будет завтра, потом, я начну думать, уже прокрутив в мозгу весь наш путь с момента, когда я вошел во второй зал в мертвом доме, все слова, все жесты до момента… До какого момента? До этого, до этой вот секунды — больше уже не будет.

Единственное, чего мне вдруг мучительно захотелось, не встретить в нашем дворе Стива, Гуся, Галю-Лялю, Ираиду, Брызжухина, Корша — никого. Особенно Стива. Ни по пути, ни во дворе, ни около дома…

Возле своей парадной она постояла несколько мгновений спиной ко мне, потом повернулась, меня качнуло к ней. «Я благодарна. Я очень благодарна», — услышал я как с неба, будто голос шел отовсюду; тут же она отвернулась, пауза, и резко вошла в парадную. Хлопнула дверь и сразу, почему-то медленно, открылась настежь.

16

Наверное, это идиотское занятие: долго, уставившись в одну точку, да если и не в одну, а в несколько точек, смотреть в окно. Может быть, только людям пожилым или которые нездоровы, это простительно. Но когда тебе перевалило всего лишь за первый десяток, ты неблестяще учишься и чаще всего отсутствуешь дома — это, ко всему прочему, еще и странно, тут мама Рита права. Стоит ее Егорушка у окошечка, полчаса стоит, час… о чем таком особенном он, со своими данными, может думать или что такое он замышляет? Да, это подозрительно.

И все-таки это мое тупое глядение в окно подсказало мне одну верную мысль. До настоящей весны было еще далеко, и, в общем-то, было прохладно, так что сам бы я до этого не додумался, но факт остается фактом: я увидел на улице сумасшедшего живого велосипедиста — было сухо. Черт побери! Да ведь можно обтереть пыль с моего велика и погнать куда глаза глядят! У нас их было целых три: мамы Ритин, папанин и наш с Митяем, а точнее, мой, так как Митяй к нему давно уже не прикасался, отъездил свои годик-полтора в детстве — потому что это всем положено — и забросил непродуктивную идею велосипеда ко всем лешим. Велосипеды наши были куплены, когда Митяю было лет семь, а мне на пару лет меньше, так что я, по крайней мере тогда, не очень-то и учитывался, а покупать четыре сразу было и дороговато и тяжеловато для нашей, не очень-то большой квартирки, хотя велосипеды и были складные. Вообще они появились у нас в те дни, когда повальный интерес к ним совпал с курсом нашей семьи на здоровье: тихая езда всем (или почти всем) коллективом по специальным велодорожкам вдоль шоссе в сторону Лахты, работа ног, работа рук, работа легких, ласковый встречный ветерок, легкая испарина на лбу, волчий аппетит — чего еще надо? Мою «Десну» вишневого цвета я любил больше двух других: как-то я к ней привык, поставил другое, удобное седло и содрал с нее все, что не имело, на мой взгляд, прямого отношения к быстрой езде: багажник там, переднее и заднее крылья, щиток у передней шестеренки, всякие там звоночки и зеркальца — оставил только сумочку с инструментами. А то, что касается грязи, луж и дождя, то этим я, снимая крылья, просто пренебрег: в конце концов гонял я на ве́лике, вовсе не одеваясь во все лучшее, да и не в гости на нем я ездил, само собой.

Да-а, просто блестяще было, что я вдруг прилип на часок к оконному стеклу, а какой-то человек со странностями постарался за меня и проехал на велике в поле моего зрения, хотя до настоящей весны было ого еще сколько.

Я стоял у окна и все думал и думал, как это могло произойти, что в тот вечер ни я так и не отдал кассету Регише, ни она, хотя бы прощаясь, не напомнила мне о ней. Может, для нее это было не важно? Может, главное было то, что кассета нашлась (правда, это слово здесь вовсе не годится: для Региши она скорее сначала как в воду канула, а после как из пепла возродилась)? Совершенно непонятно было, как это я тогда так свободно сказал ей «я принес тебе твою кассету», — ведь ее у меня с собой не было, она была дома. Я спрашивал себя об этом вполне резонно: тогда, в пустом доме (и после, в саду и на улице), я вполне мог полезть в карман за кассетой, я почему-то был абсолютно убежден, что она у меня наверняка с собой. Заскок какой-то, что ли? Или, когда я в этой набежавшей на город черноте вдруг понял, что должен идти, уже иду в тот дом, мне было не до чего? Я шел, как бы это сказать, в полную неизвестность и не мог вообще прикидывать, понадобится или не понадобится мне эта кассета. Да, пожалуй.

Ну а что же теперь? Как быть с кассетой? Конечно, разница была — отдавать ее тогда, раньше, когда я вообще не знал, как мне быть, и теперь, когда я уже сказал Регише, что она у меня, — разница колоссальная. Но мне было неуютно как-то от мысли, что и теперь кассета — это повод для встречи, хотя, может быть, повод и меньший, чем раньше: где кассета, Регише известно и вас, Егорушка, никто не просил особенно-то торопиться с ее передачей.

Однако велосипед, велик мой ненаглядный! Я знал, когда гонишь на нем, легче думается, плавнее.

Когда я вместе с ним ссыпался с антресолей, загрохотав на весь дом, мама Рита пулей вылетела в прихожую.

— Кажется, жив, — сказала она, глядя, как я встаю с пола, потом добавила, ткнув пальцем в велик: — Зачем это?.. Не было печали.

— Весна, — сказал я, пожимая плечами.

— Не лето еще, нет? Занятно. Как ты определил, что весна? А?

— По температуре, — сказал я. — По календарю.

— По прилету некоторых видов пернатых?

— По прилету некоторых видов пернатых, — сказал я.

Она изобразила жест полководца, указуя рукой в мою комнату: туда-де я должен убираться, с великом, конечно. Я убрался; следом прилетели две тряпки: большая сухая — под велик, маленькая мокренькая — обтереть с него пыль.

Вылизав велик мокрой тряпицей, я с мягким грохотом высыпал на большую тряпку весь свой инструмент и, уже начав размышлять, есть или нет в доме керосин, сообразил, что еще глубокой осенью поступил как хороший хозяин: разобрал обе втулки и как следует промыл в керосине их и цепь, так что эти хлопоты отпадали. Но