Когда кончается детство - Александр Владимирович Чхаидзе

парк. Один. И ты приходи одна. Ты знаешь, что я хочу сказать. Если не придешь, это будет ответом, и тогда мы будем просто одноклассники и товарищи, как все. Залико».

Он несколько раз сложил листок с запиской и приготовился бросить, как только Динара посмотрит в его сторону. Вот их взгляды встретились — записка перепорхнула и упала возле парты Динары. Она наступила на нее, подтянула поближе. Потом наклонилась, подобрала. Никто не смотрел на нее. Шавадзе «выжимала» ответ из киснущего у доски Датуны Ратиани. Динара собиралась спрятать записку, но Залико знаками показал ей — прочитай.

Динара прочла записку. Покраснела до ушей.

Залико знаками же показал: жду ответа.

Динара перевернула листок и собралась писать, но так и не успела, ибо возле нее остановилась Ольга Шавадзе.

— Ты что тут пишешь?

— Ничего… — Девочка вздрогнула и смяла листок.

— Ну-ка покажи…

Динара встала, опустив голову.

Залико понял, что Динара не сумеет дать отпор учительнице, и, не удержавшись, показал:

«Не отдавай, мол!»

Шавадзе заметила его знаки и, заинтересованная, потянулась к сжатому кулаку Динары.

У той глаза наполнились слезами, и, чтоб не расплакаться на виду у всех, она бросила записку на парту и, закрыв лицо руками, выбежала из класса.

Шавадзе взяла с парты записку, неторопливо разгладила и стала читать.

Брови ее от удивления выгнулись дугой, она многозначительно покачала головой.

Конопатый Гено с такой старательностью вытягивал шею, что вырос на целую голову, но разобрать содержание записки все-таки не смог.

— Отдайте записку! — вскочил Залико. Голос его дрожал от возмущения. Ему было все равно.

— Я отдам ее классной руководительнице. Она вернет по назначению, можешь не волноваться, — ответила Шавадзе.

Залико потянулся к учительнице в надежде выхватить записку у нее из рук, но Тамаз угадал его намерения и, чтоб избежать серьезных осложнений, удержал в последнее мгновение.

* * *

Ольга Шавадзе передала записку заведующей учебной частью. Та прочла ее и заперла в ящике стола. После уроков она пригласила Тину Геловани и, протянув ей записку, спросила:

— Вы знаете этот почерк?

— Тут есть подпись, — ответила Тина. — Залико… Видимо, ее написал Менабде.

— Читайте, читайте все, — с неприятной улыбкой продолжала Голиадзе.

Тина прочитала.

— Вам было известно об отношениях этих учеников? — спросила Елена Голиадзе.

— Я ничего особенного не замечала.

— Плохо, очень плохо!

Тина не поняла, что плохо.

— Извините меня за любопытство, кто вам дал эту записку?

— Ольга Шавадзе. Что будем делать?

— Если вас интересует мое мнение, я скажу: предоставьте мне разобраться во всем. Думаю, что здесь надо быть очень осторожной и деликатной…

— Возможно. — Елена Голиадзе забрала у Тины записку. — Меня интересует одно: почему это случилось именно в вашем классе? Все происшествия падают на восьмой «б».

Тина выдержала ее взгляд.

— Потому что именно в возрасте учеников моего класса дети переходят из отрочества в юность, меняется многое в настроениях, пробуждается то большое чувство, которое зовется любовью и которого не избежать, какие бы меры мы ни принимали! — сказала Тина и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

Снова Шалва Кахиани

После ужина Нино убирала посуду. Арчил читал газету. Тамаз возился с телевизором: звук изредка прорывался сквозь шипение, но мерцающий голубоватый экран был пуст.

Арчил отложил газету и закурил.

— Опять пишут о нашем заводе.

— Критикуют? — спросила Нино.

— Нет, на этот раз хвалят.

— А как ваше соцсоревнование? — спросила Нино.

— Да, в самом деле: Тамаз, у тебя заканчивается четверть.

— Еще не сегодня. Поживем — увидим, — неохотно отозвался Тамаз.

Ему не по душе было это напоминание о полушутливом договоре с отцом. Он знал, что ничего хорошего в табеле за первую четверть у него не будет.

— Газета не нужна тебе больше? — спросил Тамаз у отца.

— Бери.

Тамаз взял газету, ушел в свою комнату и прилег на диван.

Просмотрел спортивные новости на четвертой странице: динамовцы Тбилиси вышли в полуфинал кубка. А дальше? Может быть, хоть на этот раз им улыбнется счастье…

Тамаз отложил газету, взглянул на часы: почти девять. Темнеет рано… Как он перезимует эти бесконечные зимние ночи! Раньше приготовление уроков занимало почти все вечера.

Он опять взялся за газету. И… чуть не вскрикнул от изумления! Нет, это был не сон! С третьей страницы газеты на него смотрел Кахиани, тот самый Шалва Кахиани, маленький партизан, чья фотография, вырезанная из газеты, лежит у него в ящике стола. Под снимком был помещен очерк: «Шалва Кахиани на боевом и трудовом фронтах».

Тамаз бросился к столу, выдвинул ящик, достал фотографию. Он… Конечно, он! Те же глаза… И орден, и медали…

Тамаз стал читать очерк: «…сталевар Руставского металлургического завода Шалва Кахиани добился рекордных показателей. Его метод широко внедряется в производство. Правительство достойно отметило трудовые успехи новатора — рядом с наградами, полученными на фронтах Отечественной войны, засверкал орден Трудового Красного Знамени».

Все ясно: этот человек и есть Шалва Кахиани.

Ну, а что из этого? Как теперь быть? Надо сказать Залико. Поздно, а то пошел бы сейчас. Ничего, до завтра можно дотерпеть. Вместе они что-нибудь придумают. Тамаз обязательно должен повидать Шалву Кахиани! Во что бы то ни стало!

* * *

Тамаз и Залико вместе вышли из школы. Настроение у обоих хуже некуда. Залико доподлинно узнал, что в четверти у него три двойки: по истории, географии и грузинскому письменному. У Тамаза вроде тоже двойка по геометрии.

К тому же после злополучной истории с запиской Динара не ходила в школу. Завуч вызывала ее родителей. Никто не знает, как ей влетело дома. Девочки между собой поговаривают, что Динара отказалась ходить в школу, во всяком случае в эту. А что он написал такого в записке? Из-за чего сыр-бор разгорелся? Залико помнит каждое слово: вроде ничего особенного…

Почему Динара не должна ходить в школу? В конце концов, он сам перейдет в другую. Жаль, что сейчас не конец года. Как-нибудь они с Тамазом дотянут до окончания восьмого класса, а там подадутся в мореходное училище.

Друзья медленно шагали по мостовой.

Возле почты Тамаз остановился.

— Залико!

— Ну?

— Пойдем в парк.

— Нашел время!

Действительно, дул сырой, промозглый ветер.

— Пойдем, дело есть. Хочу тебе что-то сказать.

— Улица для твоего дела не подходит?

— Да ну тебя!

— Ладно, пошли.

Они свернули к парку.

В аллее Тамаз сел на скамейку и вынул из портфеля газету. Залико с удивлением наблюдал за ним.

Сперва Тамаз показал ему пожелтевший клочок газеты с фотографией мальчика в ушанке, с орденом