Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

И вот, пожалуйста… Состояние душевной расшатанности, в котором он пребывал последние дни, ощущалось им как нечто унизительное, недостойное человека. И он скрывал это состояние от всех, в особенности же от Федора, потому что так и не мог решить: правильно ли поступил, поддавшись на его уговоры?

…Они были неразлучны с первого класса, и в школе всегда считалось, что верховодит в их дружбе веселый, острый, легкий Вячеслав Димитриев, а молчаливый тяжеловес и тугодум Федор Кузнецов — его верная тень и железный кулак на случай обиды.

Учителя считали Славу одаренным. Он охотно участвовал во всевозможных олимпиадах и без напряжения занимал если не первые, то уж наверняка вторые или третьи места. Три года он был во главе пионерской дружины, а когда вступил в комсомол, стал членом бюро. И ребята и сам Слава были уверены, что так и должно быть. Кому же и руководить, быть всегда во главе, если не остроумному заводиле Славке Димитриеву, умеющему свести к смешному пустяку любой конфликт?

Федора одноклассники считали недалеким и туповатым. Он не принимал участия в розыгрышах, на которые Слава был великий мастер. Не ввязывался в споры о прочитанной книге или новом кинофильме, не любил трепаться «за жизнь». Стоял рядом с искрящимся Славкой, неулыбчивый, квадратный, и слушал, сосредоточенно хмуря густые брови. Федор всегда был в некотором отдалении от жизни и интересов класса, и только Слава знал его другим. Дома.

В комнате Федора стояла узкая деревянная кровать и маленький однотумбовый стол, заваленный книгами, учебниками, журналами «Техника — молодежи» и «Юный изобретатель». Всю стену от окна до двери занимал верстак из толстых белых досок, тщательно зачищенных шкуркой. Над верстаком поднимался к потолку стеллаж с аккуратными гнездами для инструмента.

Соседки по дому уважали Федора за степенность и «золотые руки». Не было дня, чтобы кому-то из жильцов не требовалось исправить замок, починить утюг, привинтить колесо к детской коляске. Федор с удовольствием копался в поломках, а Слава вертелся рядом, щедро помогая другу ценными советами.

Однажды вечером Федор положил на стол металлический рубль. Мать Федора, Анисья Савельевна, взяла рубль, осмотрела его с обеих сторон, точно проверяла, не фальшивый ли, и вопросительно приподняла густую светлую бровь.

Слава был убежден: если бы не он, мать и сын вообще разучились бы говорить и перешли на жесты. Они и внешне были словно не мать с сыном, а брат с сестрой: оба русоволосые, высокие, широкоплечие, со спокойными твердыми лицами и серыми медлительными глазами.

— Соседке торшер починил.

Анисья Савельевна положила рубль на середину стола, не спеша переоделась, напустила в ванну воды и перестирала все до одной рубашки сына.

Утром, собираясь в школу, Федор вышел на кухню.

— Опаздываю.

Анисья Савельевна не торопясь догладила рубашку, сложила ее и протянула руку ладонью вверх.

Федор оторопело уставился на руку матери с аккуратно подрезанными широкими ногтями.

— Ты родился здесь. Соседи смотрели за тобой, когда я была на работе. Если берешь деньги с друзей… Плати матери за стирку!

— Мам… она же сама… Я не просил, — вспыхнув от стыда, промямлил Федор.

— Еще бы!

Анисья Савельевна бросила на рубашку злосчастный рубль и ушла на свою фабрику.

— Коммерсант! — хохотал Славка. — Деловой человек!

Федор отмалчивался. Но определение «деловой» стало для него с той поры бранным.

Все свободное время друзья проводили у Федора. Анисья Савельевна бывала дома редко, занималась общественными делами после рабочего дня. Хозяйственные заботы лежали на Федоре. Славка охотно помогал другу: бегал в магазин, чистил картошку, даже один раз, после памятного урока с деньгами, они так ретиво перестирали белье, что Анисья Савельевна строго-настрого запретила им даже прикасаться к стиральной доске.

Вечерами, освободившись от занятий и хлопот по дому, друзья, по излюбленному выражению Славкиной бабушки Марины Павловны, устраивали «кейф»: Федор садился к верстаку и начинал что-нибудь мастерить, а Славка укладывался на кровать, закидывал ноги на спинку и читал вслух какую-нибудь книгу, то и дело вступая в спор с автором.

— Рановато мы родились, брат Федор, — заявил как-то Слава, размечтавшись о будущем. — Убежден, что лет через сто никто и знать-то не будет, с какой стороны чистят картошку или гладят брюки. Нажмешь на кнопку, а из стены столик с чем угодно для души. Захотел на субботу и воскресенье в Австралию, например, или на Берег Слоновой Кости, — пожалуйста: мыслелет! И с одеждой нон проблем, опять же кнопочки! Представляешь? Мир будет населен счастливцами, полностью освобожденными от физического труда!

— Мыльными пузырями. Несерьезно это.

— Ха! Ты даешь! Про такое будущее умнейшие люди пишут!

— Лодыри. То рай выдумывали бездельный, теперь про кнопки фантазируют.

— Скучный ты человек, брат Федор. Никакого воображения у человека! Ну, скажи: разве худо иметь в доме кибера для разных черновых работ?

— Про кибера не думал, а вот электронную гадалку не мешало бы. Узнать, что ты собираешься делать после школы.

Славка приподнялся, подтолкнул подушку под руку, чтобы удобнее было полулежать.

— Ладно, Феденька. Тебе легко говорить, ты с пеленок знаешь, кем быть. Инженер — это, конечно, вещь. Но я-то больше всего не хочу служить…

— Работать, — не без ехидства вставил Федор.

Славка засмеялся, вскинулся, швырнул подушку. Федор обернулся и навалился на него.

— Бегемот, — отдышавшись от борьбы, беззлобно сказал Славка. — Вот кончу десятилетку и уеду. Сразу уеду…

— Куда?

Слава снова улегся, закинул руки за голову и сказал, мечтательно глядя в потолок:

— Мало ли места на земле? Арктика, Каракумы, тайга, Памир, Сахалин… Да хоть на край света, лишь бы каждый день не вешать номерок и не просиживать брюки «от» и «до». Я хочу летать, парить, плавать, бродяжить по стране, чтобы все время новые места, новые люди… Как Максим Горький, например. Интересно, много ли он написал бы, если бы всю жизнь просидел на одном месте? Отец с матерью в прошлом году в Ираке были, сейчас в Индии… потом, говорят, в Канаду двинутся. Завидно!

Федор почистил скребком напильник и только тогда сказал:

— А моя всю жизнь на ткацкой фабрике.

— Ну и что хорошего?

— А что плохого?

— Плохого, конечно, нет, только неинтересно.

— Дурак ты, — миролюбиво сказал Федор, — бродяжить-то собираешься в штанах или так, голяшом?

Слава почувствовал в словах друга обиду за мать и поспешил перевести разговор в шутку:

— В шортах, Феденька, в шортах. Легко и модно. А ты потащишь рюкзак. Я ведь буду начальником экспедиции!

Федор насмешливо взглянул на него:

— Точно. Будешь. Лишь бы главным, а за белых или красных — без разницы.

Славка возмутился, вскочил обиженно.

— Ну, это ты загнул!