Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Возвратившись в хату, сели ужинать. Хлеб, сало, лук и подсоленный чай.

— Сахару бы, — говорит дедушка.

— Хорошо бы, — соглашаются бабушка и мать. — Когда только привезут?

— Да уж не завтра… Уж после того, как Колчака разобьют. Сразу полпуда возьмем.

— Это за какие же шиши? — подозрительно смотрит бабушка.

— Раз говорю… — Дедушка смотрит на меня, на Степана, шепотом сообщает: — У меня золотой червонец есть. Царский. При Советской власти он не будет в ходу, но я себе так думаю: золото всегда золото, новая власть его скупать станет. Вот мы его и того… загоним. А не станет скупать… В Кокчетав свезем, продадим дантисту. Это доктора такие… Господам зубы вставляют.

— А господ-то не будет, — хитро улыбается бабушка.

Дедушка растерянно отставляет от себя кружку с чаем, полураскрыв рот, остановившимися глазами смотрит на бабушку. Он явно озадачен. Такой поворот ему и в голову не приходил.

— Правда. Господ не будет… Но за так я не отдам его. Мне он карман не мнет. Пусть лежит до свого часу.

Я пью чай, прислушиваюсь к застольной беседе, рассматриваю огорченное лицо дедушки и не могу понять его тревоги. Подумаешь, золотой червонец окажется никому не нужным. Меня занимают куда более важные мысли. Неужто может быть так, что в магазине запросто станут продавать сахар, конфеты, пряники? Немыслимое дело! В селе триста шестьдесят дворов. Если все захотят купить по полпуда сахару, то где же его набрать столько! Это же возов сто, наверное.

После ужина укладываемся спать. Я на своем любимом месте — на лежанке.

Каганчик не потушили. Пусть дожидается отца.

II

Ночь. Ни луны, ни звезд. От скирды сена на окраине села отделилась темная фигура, пошла вдоль плетня. Снег глубок. Человек, хватаясь за колья, бредет во тьму, изредка останавливаясь и прислушиваясь. Село спит. Лишь в редких хатах мерцают окна робкими желтоватыми пятнами. Не брешут собаки. Для них настали черные дни. Чужие люди врываются в село чуть не каждый день, и первыми жертвами становятся они, верные сторожа крестьянского двора и его нехитрого добра. Теперь собаки забираются в самые темные углы лабазов и молчат. Заставить их поднять лай может только волк, забредший в село, чтобы утащить из чьей-нибудь кошары овцу или ту же собаку.

Миновав стоявший на отшибе амбар, человек свернул вправо, пошел по земляному валу. Война войной, разруха разрухой, а мужик строит жизнь с заглядом в завтрашний день. Вот… Осенью выкопал канаву, чтобы по весне, когда она наберется водой, посадить в нее черенки краснотала. Здесь, в степном краю, каждая былинка — драгоценность.

Земляной вал вывел человека к оврагу. Человек спрыгнул вниз, скатился на самое дно, встал, отряхнулся от снега.

— Собачий холод!

Постоял, прислушался, тихо позвал:

— Коля! Где ты?

Никто не отозвался. Человек повторил:

— Коля! Коля! Ты что, уснул? Это я — Роман…

Над оврагом выросли три темные фигуры. Морозный воздух лопнул от их сердитого и требовательного окрика:

— Стой! Покажись, что ты за Роман. Свой — отпустим, чужой — расскажешь, зачем приходил.

Роман пригнулся, побежал к устью оврага, выходившего на пруд. За прудом — кладбище. Там, за кладбищенской оградой, среди крестов и могил, его ждали друзья — разведчики красного партизанского отряда. Добраться бы до них, вскочить в седло, а там… Ищи-свищи ветра в степи. Лошади — звери! Их хозяева сами недоедали, нередко ложились спать на голодный желудок, а лошади всегда получали положенную меру овса и сена… Овес добывали в государственных амбарах, а сено… Невывезенных копен по степи… не счесть.

Виляя из стороны в сторону, Роман бежал по льду пруда. Верил, надеялся, что убежит от преследователей. По нему открыли огонь. Пули с противным звоном цокали об лед.

«Гады! Пронюхали или предательство? — лихорадочно думал Роман. — Колю, видать, схватили».

Вот и ограда. Построенная еще в начале века, она местами осела, появились проломы, через которые забредали на кладбище телята. Их гнали — грех тревожить вечный сон усопших, — но они вновь тянулись сюда. К одной из таких дыр в ограде и бежал Роман:

Нырнул в пролом, почувствовал тяжелый удар по голове.

«Все…» — подумал Роман.

Время для него остановилось. Но это еще не было смертью. Сильный физически, он лишь потерял сознание. Когда очнулся, понял, что он и его друзья схвачены врагами. Кто они?

— Ну ты, брат, перестарался… Так долбанул его по башке, что он душу отдал богу… — услышал Роман простуженный голос. — Эге! Да на нем добротный полушубок… Суконное галифе… Сапоги… Раздеть, раздеть.

Роман не противился, полностью расслабился, затаил дыхание. Это и спасло его.

Когда бандиты ушли, Роман перевернулся на живот, сполз через пролом на лед пруда. Мороз, ветер пронизывали до костей — ведь он был в одном белье и носках. На пруду поднялся, побежал.

«Гады… Замерзну», — выругался про себя Роман.

Вот чьи-то задворки. Глухая калитка. Роман отодвинул засов, побрел через темный двор к избе, отыскал дверь, осторожно постучал. Не ответили. Роман дотянулся до слухового окна, снова постучал.

— Кто там?

— Я… Роман Слюсарь. Раненый я… Не дай замерзнуть. Не бойся… Я скоро уйду, ни одна душа не узнает.

Я спал и слышал этот горячечный шепот и сквозь сон видел фигуру в одном белье, серых носках. Лицо, плечи в крови. Рядом с ним мой отец. Тоже в одном белье. У отца в руках ковш, он сливает на руки Роману. Тот смывает кровь с лица, промывает рану на голове.

— Застукали, сволочи, — ругается Роман. — Если бы не мой кожух да сапоги… Не быть бы мне в живых. Позарились. А ребят увели… Прикладами били. Дай что-либо из одежды, поскачу к своим… Надо выручать. Один, безоружный, что я им сделаю?

Я сплю и думаю: чего это приснился мне Роман? Я его и видел всего раза два-три. Или это не сон? Силюсь раскрыть глаза и не могу. Слышу разговор:

— Кто в селе? — голос Романа.

— Черт их разберет. Вроде колчаки какие-то… За провиантом. Потребовали сорок пудов хлеба и двух волов.

— И вы дали?

— Куда денешься? Пригрозили расстрелом… Пришлось громадой сложиться, закупить хлеба и волов…

— У кого купили?

— У кого же?.. Сами у себя… Хлеб у Ничипора, волов у Мокряка… Денег не взяли, летом отрабатывать придется…

— Не пойму я вас… Село. Полтысячи мужиков… На вашем месте я бы сговорился и дал такого жару им…

— Чем? Голыми руками? Ты дай оружие, а уж постоять за себя сумеем. Где тебя они?

— На кладбище. Тяжелый приклад… Шапка от смерти спасла. Она у меня