Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Теперь куда?

— Я же сказал… В степь, к своим.

— Может, до утра отсидишься? Поутру они собирались уйти. В бане спрячу.

— Что ты? Ребят спасать надо. Они их с собой увели… Во век не прощу себе такой оплошки… Ну, бывай… Спасибо. Провожать не надо…

Стукнула дверь, в комнате стало тихо. Слышен размеренный ход часов.

— Тик-так! Тик-так!

На часах-ходиках всего одна минутная стрелка. Никто чужой по нашим часам не может определить, который час, дедушка же аккуратно заводит их каждый день в девять часов утра. Дедушка ориентируется по обломку часовой стрелки, когда пора подтягивать гирьку.

— Тик-так! Тик-так!

А я сплю и думаю: чего это — и днем не всегда замечал хода часов, а тут вдруг ночью?

— Тик-так! Тик-так! — убаюкивающе выговаривает маятник, постепенно замирая и куда-то удаляясь. Меня обступают знакомые, близкие и понятные домашние картины. Вижу поросенка, мечущегося по комнате и рассыпающего вокруг огненные брызги, горящую солому и танцующего на ней дедушку. Чувствую даже запах горелой щетины. И так явственно, что я открываю глаза, приподнимаюсь на локтях. В боковые окна заглядывает морозное солнце, в его лучах плавают мириады пылинок. Это бабушка успела подмести земляной пол. И хотя весь пол во влажных пятнах, пыли в воздухе много.

Лежанка остыла. Схватываюсь, натягиваю верхнюю рубашку, сую ноги в теплые валенки.

Мать гремит ухватами, отблеск огня играет на ее бледном лице.

— А где тот дядя?

— Какой дядя? — удивленно спрашивает мать.

— Что ночью приходил… Роман.

— Что ты, Сережа? Никто к нам не приходил, это тебе приснилось.

— Его еще убить хотели… Шапка спасла… жеребенковая…

— Господи! Что ты мелешь? Мне тоже снилось… Будто стоит человек посреди хаты и смотрит на меня… Глаза красные, лицо в крови… Проснулась, гляжу, а никого нет… И тебе привиделось… Это знак.

— Какой знак?

— Нехороший. Быть на селе покойникам… Кто-то умрет. Ты забудь про сон. И никому не рассказывай, что тебе снилось. Расскажешь, может новая беда прийти.

Я смотрю матери в глаза, чистые, ясные, какие-то просящие, и мне хочется поверить ей. Может, это и вправду был сон? Я же думал во сне: снится мне Роман или он на самом деле пришел к нам на ночь глядя? И ходики… «Тик-так! Тик-так!» И про них думал…

Бегу во двор. Там сейчас отец и Степан чистят воловий загон, кошару, денник, перемешивают сено с соломой, чтобы как-то «обмануть» зиму. Работа не тяжелая, а хитрая. Надо сперва сено расстелить на земле, сверху накидать слой соломы, а потом долго подбрасывать вверх, пока не получится однородная смесь. Скоту приходится вместе с сеном есть и солому. Плохо перемешаешь, скот выберет сено, а солома останется в яслях.

На дворе один Степан. Спрашиваю:

— Где отец?

— В волость ушел.

Когда-то была Андроновская волость. Потом ее перевели в Тургайск, а дом, где помещалась волостная управа, и поныне зовется «волостью». Где был? В волости. Куда идешь? В волость. А в волости этой совсем мало начальства — староста, писарь, сотский.

Есть и у меня обязанности по хозяйству: ухаживать за телятами. Их двое: телочка и бычок. Набрасываю сена на дерюжку, несу к яслям. Телята тычутся мне в лицо, лижут руки. Губы у них теплые, мягкие, как резина, языки же шершавые. Будто терки.

— Хлеба нет, — говорю я своим питомцам. — Самим только до новины… А вы и на сене… Летом уж… Нагуляетесь!

Телята жуют сено и все время поглядывают на мои руки… Глаза у них большие, печальные, в уголках застыли слезы. Маленькие телята еще, чуть больше полгода. Шерсть мелкая, редкая, а морозы стоят большие, телятам холодно. Поневоле заплачешь. Мне становится жаль их.

Подходит Степан, подает рукавицу, полную отрубей.

— Сейчас мы побалуем их… Дай красному, а я этой дурехе… Отцу не говори. Ругаться будет. Отруби для лёхи…

Я молча киваю головой. Мол, не скажу. Секрет есть секрет.

И пока телята белыми языками подбирали на дне кормушки отруби, мы стояли и смотрели.

Есть у меня еще одно занятие — добровольное — кормить наших воробьев. С первыми суровыми морозами воробьи поселялись в лабазе и жили до тепла. Их живет у нас десятка два. На улицу и метлой не выгонишь. Голодно там, холодно, все промерзло. Во дворе же безветренно, всегда можно найти что-либо съедобное. Одни пробавляются в хлеву, другие в воловьих яслях, третьи предпочитают курятник. Чтобы собрать их вместе, я иногда выносил пшена. Вот и сегодня… Они клюют, а я стою и смотрю…

Потом я чистил телятник, поправлял подстилку, а сам все думал: снился мне Роман или не снился?

III

Отец возвратился домой где-то ближе к полудню: мы всей семьей сидели за столом и ели борщ. Вид у отца озабоченный и растерянный.

Отец раздевается, присаживается к столу, берет ложку, говорит:

— Тебе, мать, надо сходить туда…

— Схожу… Кума ж она нам. Как не пойти?

— Роман-то успел? — спрашивает дедушка.

Отец недовольно хмурится, кивает головой в мою сторону. Мол, при Сереже… про Романа… Не надо бы спрашивать.

— Успел. Всех развеял по степи, да что толку?

— Да уж толку-то мало, — соглашается дедушка. — Этих-то не оживишь.

— Вот, сынок, — обращается ко мне мать. — Страшный сон в руку…

— Оно всегда так… Хорошие сны не сбываются, а плохие сбываются, — говорит дедушка.

— Четыре покойника на селе… Одного ты знаешь… Кумы нашей Моти сын… Твоей крёстной… Николай… — продолжает мать. — Это ж надо, чтобы такой сон!.. Весь в белом, голова, лицо в крови… Знак.

— Знак, знак, — кивают головами и дедушка, и бабушка, и отец. Лишь Степан скептически пожимает плечами.

Я слушаю, перевожу взгляд с одного лица на другое, и мне кажется: все разыгрывается для меня. Почему-то всем хочется убедить, заставить меня поверить, что никакого Романа у нас не было, а был только сон, страшный, пугающий своей достоверностью.

— Их, что же, постреляли? — спрашивает Степан.

— Да… — не сразу отвечает отец. — Мучили, а потом уж… У Николая правая рука прострелена. Видно, сердечный, рукою грудь закрыл, когда в него целились…

— Святой и правый, помилуй нас, — торопливо крестится бабушка.

— Тяжко, ой как тяжко Матрене, — говорит отец. — Один-единственный сын… Вся надежда на него… Иди уж к ней. Поплачешь… Малое утешение, а все-таки… Она прямо не в себе.

— Сейчас пойду… Борщ сваренный и на обед, и на ужин… Вы уж сами тут…

Мать одевает все лучшее: черную юбку, обшитую по подолу мелким цветным бисером, черную сатиновую кофту,