Времятрясение - Линда Бакли-Арчер

кровавые следы на снегу? Эта ночь еще принесет порядочный урожай отмороженных пальцев. Меня лично не пугает огонь пушек и мушкетов, но я испытываю ужас при мысли о гангрене. Гангрена — это исчадие ада.

— Почему? Тебе и это досталось?

— Нет, слава богу, но много раз я засовывал кляп в рот своим товарищам, чтобы они могли его закусить, пока хирург отрезал им ноги…

Лорд Льюксон судорожно сглотнул.

— Право слово, сержант, что за ужасные вещи ты рассказываешь.

— Война не для слабонервных.

— Потише, сержант Томас, не дерзи. Мой отец был боевым человеком, и все мои дяди — тоже. Кто платит, тот и заказывает музыку, а ты и твоя маленькая банда стоят не дешево. Нравится тебе или нет, но человек действия долго не выживет без человека идеи.

— Мои извинения, сэр, я не имел в виду…

— Да, да, я нанимал тебя не для того, чтобы выслушивать всякие проповеди.

Разговор надолго оборвался, а ветер все выл, и вокруг раздавался треск ломающихся веток. Первым заговорил лорд Льюксон.

— Знаешь, сержант Томас, я люблю поспорить. Но если бы результаты этой ночи не были мне известны, я не стал бы держать пари по поводу победы этой армии сброда. Леди Фортуна — это всегда неожиданность. Думать, что они разгромят наших солдат за несколько часов? Что за скудость мышления!

— Никто не может предсказать хода войны, сэр. Мне кажется, что храбрость необходима, как и мастерство, и душа, но этого недостаточно. Я видел удивительные победы и непредсказуемые поражения. Ничего нельзя определить, пока не прозвучит последний выстрел.

— Ха! И даже еще позже… Скажи мне, сержант, если Трентон в восьми или девяти милях отсюда, как скоро они доберутся туда в таком состоянии?

— Хватило бы двух часов, но им нужно тащить по зимним дорогам тяжелую артиллерию. Думаю, если все пойдет хорошо, у них на это уйдет часа три.

— В таком случае Вашингтон, если ему повезет, доберется до Трентона к рассвету.

Сержант Томас вдруг предостерегающе поднял руку. Лорд Льюксон заметил, что к ним направляется один из часовых. Сержант Томас выждал, пока солдат оказался точно под ними, прыгнул на него и повалил на землю. Была слышна какая-то перебранка, во время которой сержант Томас разоружил солдата и прижал острие ножа к его горлу. Потом он сорвал с часового куртку, треуголку и грязный шарф, которым тот обвязывал голову, связал его этим шарфом и заткнул кляп в рот.

И тут сержант Томас обратился к лорду Льюксону:

— С вашего позволения, сэр, я бы какое-то время провел среди пехотинцев — так я лучше пойму, где начинать атаку.

— Но что делать с часовым? Твоя жизнь — это, конечно, твоя жизнь, но я бы хотел, чтобы ты не рисковал ею, пока служишь у меня.

— Я уговорил этого славного парня назвать пароль.

— Ну, тогда конечно, сержант Томас.

— Он не доставит вам никаких неприятностей, я крепко связал его.

— Удивлен, что ты его пощадил.

— Пароль выкупил его жизнь.

— И ты человек слова?

— Кем бы я был, если бы не держал своего слова?

— Ты был бы таким же, как все, кто населяет этот мир, сержант Томас. И что же представляет собою пароль генерала Вашингтона?

— Победа или смерть!

Лорд Льюксон поглубже натянул меховые кожаные перчатки, которые купил в Саксе на Пятой авеню — ему так нравилось покупать вещи в двадцать первом веке — и, защищаясь от ветра, плотнее укутался в тяжелое пальто. Но даже при этом он все равно боялся замерзнуть до смерти, если позволит себе уплыть в сон, который так и манил его, будто серена, зазывающая корабль, чтобы разбить о скалу. Льюксону страстно хотелось, чтобы его дежурство наконец закончилось. Его одолевали образы прошлого — бал, который его мать устроила в Темпест-Хаузе, осанистые родственники-офицеры, выступающие гордо, как павлины, в блестящих черных ботинках, гордящиеся своей безупречной униформой, заставляющие краснеть и хихикать юных леди. Как он боялся этих красивых, надменных воинов. Он прятался за колоннами бальной комнаты и подглядывал, восхищаясь этими эффектными созданиями, которые казались завоевателями мира. Их лихая униформа все еще пробуждала в Льюксоне чувства зависти и преклонения. Все они уже умерли, но все же продолжали неодобрительно смотреть на него со своих портретов, висящих в Длинной галерее.

Полчаса спустя лорд Льюксон услышал, как сержант Томас взбирается на дерево. Сержант протянул трепещущий на ветру лист бумаги.

— Что это ты принес?

— Прочтите, сэр. Это памфлет, написанный Томасом Пэйном, кажется, англичанином, но недругом короны. Это должен услышать или прочитать каждый солдат американской армии. Вот что дает им надежду и показывает цель.

Лорд Льюксон вынул маленький фонарик и прочел вслух:

«Эти времена — испытание для души. Ненадежный друг и патриот из солнечных штатов будут на этом переломе уклоняться от службы своей стране, но тот, кто это выдержит, заслужит любовь и благодарность. Тиранию, как и зло, победить нелегко, и все же — чем суровее столкновение, тем славнее победа…»

— Ха! Тирания! Это БРИТАНСКАЯ колония! Их родственники до сих пор живут не в Америке, а в Суррее, в Норфолке и в Йоркшире! Всего-то и дела, что уплата налогов Короне… В любом случае, американцы достаточно скоро введут свои собственные налоги и, без сомнения, начнут доказывать, как неудобно их платить. Но, соглашусь, этот мистер Пэйн знает толк в деле. «Эти времена — испытание для души…» Звучит, как дробь барабана…

— Эти слова на устах у всех солдат. У них высокая мораль — у них есть цель. Они сражаются за свою свободу.

— Повторяю, сержант Томас, каждый человек действия нуждается в человеке идеи.

— Некоторых солдат нужно вдохновить перед битвой.

— Но не тебя?

— Нет, сэр, я — военная лошадка. Стоит мне подмигнуть, и я буду сражаться, пока смерть не заберет меня, или пока мне не велят остановиться. Этому научила меня армия.

— Тогда Мастер Военная Лошадка, скажи мне, какие сведения ты добыл в разведке?

— Я видел генерала Вашингтона, сидящего на старом пчелином улье.

— На пчелином улье! Что, у армии патриотов нет кресла?

— Не могу знать, сэр. Генерал был в глубокой задумчивости, а люди вокруг него пытались справиться с пушками и лошадьми. По-моему, генерал задумался, выполнит ли он свою задачу, и, возможно, размышлял, что уже безрассудно поворачивать назад. Я смотрел на него с восхищением — он в трудном положении, и все же в нем чувствуются решительность и спокойствие…

— Да, да, похоже, генерал Вашингтон произвел на тебя сильное впечатление.

— Кажется, большинство солдат нанялись на службу до Нового