Летящие сказки - Владислав Крапивин

Ух и здорово было! Комната вертелась вокруг нас, и всё сливалось в разноцветные полосы! Главное, не бойся и держи равновесие, чтобы не слететь с диска. Ну, а слетишь — тоже не беда. Шлёпнулся, посидел, пока голова не перестанет кружиться, — и вставай. Виталька, вставая, всегда деловито щупал сзади штаны: не провертел ли дырку штырёк для пластинок? И говорил:

— Ну, тренировочка! Будто у лётчиков-испытателей!

Сейчас бы любой мальчишка сказал: «Как у космонавтов». Но тогда космонавтов ещё не знали. Мы с Виталькой познакомились за три месяца до запуска первого спутника.

Тётя Валя, по-моему, догадывалась о наших проделках с граммофоном. Она вообще о многом догадывалась и многое прощала, потому что лишь на вид была строгой.

Кстати, Витальке она приходилась не тётей, а двоюродной бабушкой. Виталькин отец был её племянником. Он рано стал сиротой, и тётя Валя его воспитала. А потом воспитывала Витальку и заодно меня, потому что в летние месяцы я пропадал у них днём и ночью.

Впрочем, как воспитывала? Тётя Валя считала, что мальчики не должны курить, играть на деньги и говорить нехорошие слова. Вот и всё.

Курить? Ну что ж, мы один раз попробовали. Я нашёл в канаве нераспечатанную пачку «Памира», мы укрылись за сараем и задымили… Ой-ёй-ёй! Весь день я ходил потом с таким чувством, будто выпил таз мыльной воды, и всё вокруг было в отвратительном жёлто-зелёном тумане. Витальке тоже было не лучше. С тех пор я ни разу не брался за сигареты и папиросы. Даже когда стал большим. Однажды я спросил у Витальки, тоже взрослого уже, не научился ли он курить. Он ответил, как в детстве: «Что я, чокнутый?»

На деньги мы тоже не играли. Чаще всего их у нас не было. А если были, то общие. Какой смысл выигрывать друг у друга?

Ругательные слова мы говорили. Но тётя Валя их не понимала. Мы придумывали их сами, на ходу, если что-нибудь случалось. Иногда эти слова походили на иностранные пиратские ругательства или марсианские заклинания.

В общем, тётя Валя считала нас вполне нормальными детьми. А если уж мы очень ей надоедали вознёй и проделками, она говорила:

— Виталий и Олег! Вы совершенно невозможные люди.

Это означало, что тётя Валя сердится всерьёз. Пора, значит, притихнуть и обдумать своё поведение. А если мы всё-таки не притихали, тётя Валя заявляла:

— Я выставлю вас из дома, и ночуйте на дворе, пока не станете приличными людьми.

Но ни разу в жизни она не намекнула мне, что её дом — это вовсе не мой дом и что я не должен про это забывать. И я, по правде говоря, забывал.

Мама тревожилась и огорчалась. Ей казалось, что я убегаю из дома из-за дяди Севы и Ленки. Но теперь уже не в этом было дело. Мы с Виталькой просто не могли друг без друга. Не могли, вот и всё.

Мама наконец поняла это. Но её беспокоило и другое. Плохим аппетитом я не страдал, а обедал, завтракал и ужинал у тёти Вали чаще, чем дома.

— Как она кормит вас на свою пенсию? — волновалась мама.

Моё сообщение, что, кроме пенсии, есть зарплата Виталькиных родителей, её не успокоило. Я узнал потом, что мама пыталась даже предложить тёте Вале деньги за моё «содержание», а тётя Валя с улыбкой, но твёрдо сказала:

— Оставим это.

Тётя Валя вообще была немногословна. Если жизнь текла без особых происшествий, мы знали заранее, какие фразы когда от тёти Вали услышим. Утром она стучала шваброй в потолок и сообщала:

— Граждане! Солнце встало! Вставайте и вы!

Перед завтраком она обязательно спрашивала:

— Надеюсь, вы умылись, хотя бы символически?

А вечером, когда мы возвращались с улицы после многотрудного дня, она неизменно говорила:

— Боже мой! На кого вы похожи!

На кого мы были похожи? Ну, на своих мам и пап, конечно (хотя своего папу я теперь видел только на фотографиях). Немножко — друг на друга. На всех обыкновенных мальчишек. И больше всего — на самих себя.

Виталька был повыше меня, белобрысый, вечно не стриженный — на шее волосы косичкой. Глаза у него были длинные, серо-зелёные, рот большой и толстогубый, а нос тонкий, с чуть заметной горбинкой. На горбинке сидело пять жёлтых веснушек. Эти глаза, губы, нос, если смотреть на них отдельно, как-то не подходили друг для друга. Но когда всё вместе — как раз и получался Виталька.

Себя я почти не помню. С той поры у меня сохранилась только одна фотокарточка. Я на ней с мамой, дядей Севой и Ленкой. Причёсанный, лупоглазый и удивительно примерный. Виталька говорил, что совсем на себя не похожий, только оттопыренные уши похожи.

А в зеркало я почти не смотрел.

Правда, одно зеркало всё время попадалось на пути: оно стояло в прихожей, там, где начиналась лестница. Мутное, пятнистое. Высокое — от пола до потолка. Когда я брал разбег, чтобы взлететь по ступенькам, в зеркале этом, как в узкой тёмной двери, проскакивал рядом со мной щуплый тонконогий пацанёнок с облезшими от загара плечами.

Но я ни разу толком не разглядел себя: некогда было. Я спешил наверх — в нашу каюту, наш с Виталькой штаб, нашу крепость, наше царство. В наш мезонин, который мы с Виталькой называли вышкой. Кстати, знаете, что такое мезонин? Это когда на дом как бы ставят ещё один домик. Получается второй этаж, только поменьше.

Наш мезонин состоял всего из одной комнатки. Стены были обшиты некрашеными досками. Доски потрескались от старости, и в щелях жил разный мелкий народ: какие-то паучки, жуки, сверчки. Мы их не боялись и не обижали.

На стенах висело моё деревянное оружие и Виталькины картины. Не все, конечно, а самые лучшие. Мне особенно нравились «Летучий голландец» и «Восстание гладиаторов».

«Летучий голландец» — это тёмный таинственный фрегат с изодранными парусами. В самую большую дыру на парусе проглядывает острый уголок месяца. На корме слабо горит жёлтый огонёк.

«Гладиаторы» были ещё лучше. Они восстали прямо на арене римского цирка и теперь гнали по мраморным лестницам богачей в длиннополых одеждах.

А ещё на стене висели карманные большущие часы тёти Валиного деда. Это была серебряная «луковица» старинной французской фирмы. Тётя Валя дала их нам, чтобы мы научились ценить минуты. Но трогать их она не разрешала и заводила их сама.

В комнате было два окна: одно