Летящие сказки - Владислав Крапивин

на юг, другое на север. В южное окно целые дни светило весёлое солнце, а в северном окошке по вечерам висела посреди светлого неба большая звезда, названия которой мы не знали. С восточного края в это окно иногда заглядывала розовая ноздреватая луна.

Мы разглядывали луну в маленький медный телескоп, который тоже достался тёте Вале от деда. Раньше, давным-давно, в такие телескопы наблюдали планеты гимназисты.

Несмотря на древний возраст, телескоп работал исправно. Луна в нём казалась громадным румяным караваем. Близким-близким. Хоть рукой трогай. И у нас замирало дыхание.

…Стоит мне прикрыть глаза, и я вспоминаю всё точно-точно. Даже не вспоминаю, а будто опять оказываюсь в мезонине.

Там — полумрак. Телескоп стоит на подоконнике, а мы с Виталькой сидим перед ним на корточках. В сумраке за нашими спинами шуршат и шелестят в щелях и под рисунками на стенах наши жуки и сверчки. От телескопа кисловато пахнет старой медью. Виталька дышит негромко и часто. Он смотрит в окуляр, а я рядышком — щека к щеке — жду очереди. Виталькины отросшие волосы щекочут мне висок.

Вдруг Виталька шёпотом говорит:

— А вот эти… гимназисты… Неужели они тоже планеты изучали?

— Конечно.

— Это же давным-давно… Даже непонятно. Тогда даже электричества не было.

— Ну и что? А телескоп Галилей придумал. Это ещё давнее… Ты, Виталька, целый час уже глядишь, ну-ка пусти…

Он послушно убирает голову, и я придвигаю глаз к окуляру.

…Чужой, до ужаса таинственный мир рывком приближается вплотную. Выпуклая пустыня в каменных кольцах и воронках… Что там? Кто там? Узнаем ли когда-нибудь?

Мы с Виталькой твёрдо верим, что полёты в космос начнутся скоро. Может быть, завтра. Ведь уже несколько спутников кружат над Землёй. Но тайна от этого не становится меньше.

— …Уже целый час смотришь, — ворчит Виталька.

Я со вздохом отрываюсь от телескопа. Что это? Неужели розовато-золотой ноготок, повисший высоко над чердаками и антеннами, — та самая планета, которая была сейчас почти рядом?

Виталька сидит у окуляра. Я выбираюсь в окошко и, свесив ноги на улицу, сажусь на тёплый подоконник. Рядом с телескопом. Его объектив темнеет у моего локтя, словно громадный выпуклый глаз. В глубине этого глаза золотым семечком плавает отражение луны.

Я хитро улыбаюсь и прикрываю объектив ладошкой. Телескоп сердито дёргается.

— Ты чего? — спрашивает Виталька.

— Это марсианский корабль пролетел.

— Ты у меня сам сейчас полетишь, — для порядка сообщает Виталька. — На планету Земля. Хочешь?

— Не-а. Мне здесь хорошо… Смотри, Виталька, самоходка идёт. Может, «Тобольск»?

За тёмными крышами, пихтами и тополями, на светлой излучине, появляется силуэт судна с тремя цветными огоньками.

Виталька торопливо выбирается из комнаты и садится рядом со мной. Снимает с подставки телескоп и берёт его, как подзорную трубу. Мы часто так делаем, когда хотим поглядеть, что вокруг нового на земле. Правда, в телескопе всё — вверх ногами, но это даже интереснее.

С полминуты Виталька смотрит в окуляр, как адмирал Нельсон из фильма «Леди Гамильтон». Потом разочарованно говорит:

— Эх ты, «самоходка». Буксир идёт. Моряк — с печки бряк…

Надо бы Витальку за такие слова пихнуть в комнату, сесть на него верхом и натереть ладонями уши. Но, во-первых, неизвестно, получится ли. Во-вторых, мне слегка неловко: у меня-то мама рядом, через дорогу, а у него целый месяц уже в дальних краях. А я: «Тобольск» идёт…»

Чтобы Виталька не заскучал, я завожу разговор:

— На Луне людей точно нет. А вот на Марсе… Если есть…

— Ну и что? — говорит Виталька.

— Если есть… Значит, мальчишки тоже есть?

— Ну… наверно… Ну конечно.

— А играют они в солдатиков?

Глава третья

Солдатики — это была наша любимая игра. Мы её затеяли в то лето, когда подружились. А через два года у нас в больших коробках из-под обуви накопились громадные армии — тысячи три пехотинцев, конников, артиллеристов и разведчиков. Храбрые солдаты ростом с мизинец. Мы рисовали их на картоне и вырезали маникюрными ножницами.

Вернее, рисовал Виталька. Он уже тогда был почти настоящий художник. И главное, он придумывал здорово! Столько разноцветных мундиров, шлемов с перьями, барабанов, знамён…

Зато я изготовил всю артиллерию для обеих армий. Тётя Валя отдавала нам катушки от ниток, и они сразу превращались в орудийные стволы и колёса. Стреляли пушки горохом, сухой рябиной и стеклянными шариками от бус, которые тоже отдала тётя Валя. Бусинки считались тяжёлыми, особо опасными снарядами.

Когда за окном моросил дождик и улица не манила, мы устраивали на полу поле сражения. Развёртывали широким фронтом конный строй драгунских и гусарских полков, рассаживали по укромным уголкам разведчиков-наблюдателей, строили в каре разноцветных пехотинцев и егерей. Ставили батареи. У каждой пушки укладывали в пирамиду ядра, натягивали на стволы боевые резинки…

Артиллерия безжалостно косила картонные войска, и пришлось для защиты возводить брустверы, ставить редуты и бастионы.

А однажды Виталька укрыл свою армию за высоченной стеной из ватмана. Стена была разрисована под кирпич и выглядела совершенно непрошибаемой крепостью.

Мои разукрашенные генералы в малиновых и голубых мундирах приуныли вместе со мной, а потом устроили военный совет, укрывшись от вражеского огня за перевёрнутой табуреткой. (Виталькина артиллерия вела из бойниц методическую стрельбу.) Через пять минут мы сказали противнику:

— Ха-ха! Нам не страшен серый волк!

Укрепили колёса на подставках — так, что стволы оказались задранными вверх, — и открыли мортирную стрельбу. Навесом! Ядра сначала летели «в небо», а потом сыпались на головы врага. За крепостной стеной началась паника. Падая в гущу солдат, снаряды отскакивали от пола и рикошетом обязательно сшибали кого-нибудь.

Главнокомандующий Виталька вступил в переговоры и обвинил нас в нарушении благородных правил ведения войны. Он придрался к тому, что наши ядра отскакивают от потолка и это делает их удары сильнее.

— Вот и хорошо! — беспощадно сказал я. — Это нам как раз и надо.

— А не имеешь права. Если по правде, то никакого твёрдого неба нет, значит, снаряды отскакивать не могут.

— А мы в старинную войну играем. Тогда ещё люди не знали, что твёрдого неба не бывает. Они, наоборот, говорили: «Небесная твердь»!

— Ну и что! На самом-то деле тверди и тогда не было, — разбил мои хитрости Виталька.

Я не знал, что сказать, и поэтому брякнул:

— Откуда ты знаешь? Может, была. Никто ведь не летал,