Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

Я киваю.

— А потом… пустота. Что-то белое и все, — он качает головой, — пустота.

Вдруг он наклоняется и его начинает рвать — точно как меня. Хиро дрожит, зубы его стучат, пот льется без остановки.

— Я голый, — говорит он, переводя дыхание от рвоты. — Куда делась моя одежда?

— Не знаю, — шепчу. — Я тоже очнулся голым. Посмотри на свою кожу. На тебе была рубашка с рисунком, твоя любимая.

Он кивает.

— Посмотри, посмотри на себя.

Он опускает голову, рассматривает себя, касается рукой разноцветных пятен на коже.

— Это рисунок с моей рубашки, — произносит он. — Почему-то на коже. Но куда делась сама рубашка?

Я пожимаю плечами.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Хиро. — Куда нам теперь идти?

— Я не знаю. Не знаю.

У нас нет ответов.

Я помогаю Хиро натянуть одежду, которую взял из корзины, и вместе мы карабкаемся по останкам его дома в надежде дойти до больницы, но останавливаемся там, где должна быть дорога.

— Моя мама, — шепчу я.

— И моя, — отвечает он. — А сестра? Что с ней? Что с Кэйко? Мне нужно найти ее, мы должны быть вместе сейчас! Она в детском саду, ей страшно!

Хиро умоляюще смотрит на меня.

Пытаюсь сообразить, как быть. Я хочу найти свою маму, отвести Хиро в больницу, да мне и самому бы попасть к врачу, но Кэйко?..

Ее образ неожиданно встает перед глазами: вот солнце сияет на темных волосах, когда мы с Хиро ведем ее в детский сад; вот мы прощаемся, и она машет нам у ворот, а мы отправляемся в школу или на урок военной подготовки, или на завод, где нам теперь приходится работать; вот она дома, смеется, а Хиро ее дразнит; я помню ее улыбку.

Пять лет! Ей только пять лет!

— Сначала мы пойдем в детский сад, — говорю. — Найдем Кэйко. Потом — мою маму. А потом — твою.

Мы уходим все дальше и дальше — в клубящееся облако. Нас словно заглатывает ветер, несущий пыль, грязь и дым.

Я едва дышу и с трудом переставляю ноги. Грудь, руки, лицо — все нестерпимо болит. Прямо сейчас я еще могу поднять ногу, переместить ее вперед — вроде как сделать шаг. Но понятия не имею, сколько еще протяну и куда в конце концов смогу дойти.

В сером тумане вспыхивают красные огни, преграждают нам сначала один путь, потом другой. Мы сворачиваем, переходим дороги, пытаемся найти новый маршрут, но снова и снова пламя отбрасывает нас назад. Мы не произносим ни слова.

Словам не под силу выразить то, через что мы проходим.

Я ослаб, устал и хочу пить. Хиро плетется рядом. Слышу его тяжелое дыхание.

— Как много раненых! — голос друга — скрипучий, будто старый. Проходим мимо людей, лежащих на обочинах.

— Мы им не поможем, — отвечаю. — Что бы мы ни сделали, это ничего не изменит. Сейчас нужно быть эгоистом. Думать только о наших семьях.

Во рту все пересохло: кажется, будто в горле что-то сжимается. Я бы попил даже из лужи — но луж нет.

— Пять человек, — говорю. — Ты, я, наши мамы и Кэйко. Больше мы ни о ком не переживаем.

— Но моя мама, — шепчет он. — Больница Сима… я не думаю, что…

— Прямо сейчас, — настаиваю, — у нас одна цель — найти Кэйко.

Мы продираемся сквозь серое облако, и ее образ стоит у меня перед глазами. Я не вижу людей, просящих о помощи, — только круглое лицо Кэйко, ее светящиеся глаза, слышу только ее смех и голос, когда она поет свою любимую песню, пока мы с Хиро пытаемся делать уроки.

Перед нами вспыхивают огни, пламя поднимается чуть не до небес, мы не можем дальше идти и останавливаемся на перекрестке.

Хиро падает, прячась от жара за бетонной стеной.

— Не понимаю, где мы, — произносит он. — Все выглядит одинаково.

Я сажусь на землю рядом с ним, и Хиро спрашивает:

— Почему мы живы, а они нет?

Он смотрит на тела вокруг нас.

— Почему я так обгорел, а ты нет? Что это было? Откуда столько огня?

— Бензин? — предполагаю я. — Они могли сбросить на нас бензин и поджечь его.

— Неужели весь этот огонь от пики[2]? — говорит он. — Вспышка, конечно… Но…

Боль ползет по телу, перед глазами все кружится. Нет смысла сидеть здесь и обсуждать, что это было, и испытывать вину за то, что нам досталась боль, а не смерть. Огонь распространяется и движется в нашу сторону. Мы выжили тогда, и сейчас надо пошевеливаться.

Я встаю: книга все еще в левой руке, а правой я поддерживаю Хиро.

Земля вздрагивает, и я едва удерживаюсь на ногах, когда обваливается остов здания. Мы внезапно оказываемся в потоке жара и дыма, прячемся от него, как можем, кашляем, сплевываем, задыхаемся.

Пыль оседает во рту. Невозможно даже глотать. И ужасно хочется пить!

Вдруг я кое-что замечаю и вглядываюсь туда, где за кирпичами и кусками бетона белеет дверной проем — точно надгробие на кладбище города. Поняв, что это, я поворачиваюсь к Хиро и вижу, как он меняется в лице.

Его взгляд — прежде рассеянный и потерянный, становится сосредоточенным. Хиро моргает, моргает — без остановки:

— Как мы здесь оказались?

— Мне жаль, — шепчу я.

— Но мы ведь шли в детский сад. А не в мамину больницу.

— Так вышло, Хиро. Пламя сбило нас с пути.

— Неужели это все, что осталось от больницы? Дверной проем? А где стены? Как они могли просто исчезнуть?

— Не знаю, друг.

— Она точно где-то там, — говорит он. — Точно. — Его голос дрожит. — Ей незачем было искать убежище. Он спотыкается о кирпич и еле слышно произносит:

— Где она?

Хиро идет вперед, я карабкаюсь за ним.

Вот уже шаг до него, как вдруг он падает на колени, всматривается в щели среди обломков, ползет дальше, раздвигает кирпичи, выкрикивает ее имя, поворачивается и смотрит на меня:

— Где она?

Я кладу ему руку на здоровое плечо, а потом медленно отхожу и оставляю друга с его горем.

Обрушенное здание затушило пожар, полыхавший рядом с нами, но город еще охвачен пламенем. Нам нужно идти дальше, а Хиро шатается, держится за живот, с трудом открывает глаза