Гений дзюдо - Борис Дорианович Минаев

– Он знаешь как ездит! – кричал он, бывало, на Колупаева, когда тот начинал к нему приставать.

– Ну как, как? Как он ездит? – хмурился Колупаев.

– Как бог! Понял? – говорил Серега-маленький, и было видно, что губы у него в любой момент готовы задрожать – от гордости и от обиды.

– Не понял! – говорил Колупаев.

– Не понял, иди пописай! – орал Серега-маленький. – Может, моча от мозгов отхлынет!

Тогда Колупаев брал Серегу, относил его к стене и прижимал между ног коленом.

– А что ж он тебя в гараж не пускает, а? – говорил он тихо.

После чего Серега начинал глухо рыдать, отбегал шагов на десять и бросался в Колупаева мелкими и большими камнями и кусками асфальта, какие попадались под руку. Иногда он не появлялся во дворе после этого день, иногда два, а иногда и целую неделю.

* * *

Конечно, всем было хорошо известно, что иногда Серегу все-таки можно было увидеть в кабине этого старинного автомобиля, медленно выезжающего на большую дорогу. Но и об этих редких моментах Серега говорил как-то не совсем понятно:

– Это чтобы мотор не застоялся! А так бы он вообще выезжать не стал!

Иногда Колупаев вдруг подходил к гаражу и изо всех сил бил ногой по железным дверям.

– Сожгу к чертям! – тихо говорил он. Мы ему совершенно не верили, и лишь малышня замирала в ужасе от этих жутких клятв и обещаний.

– Ну давай-давай, сожги! – с тихой ненавистью говорил ему в такие моменты Серега-маленький.

– И сожгу на фиг! – отвечал Колупаев еще более тихим и страшным голосом.

– Ну давай, сожги! Может, тебе и бензинчику принести?

– Конечно, принеси! И спичек тоже принеси! И газету старую давай принеси! И зажигалку, на фиг, давай принеси! – с ненавистью и тихо говорил Колупаев, сверкая белками глаз, как цыган из фильма «Неуловимые мстители».

Так они еще долго разговаривали, перечисляя все те предметы, которые могли иметь отношение к возгоранию огня: сено, солому, огнетушитель, дрова, уголь, карбид, порох и так далее.

Часто я пытался образумить Колупаева такими простыми словами:

– Колупаев, кончай бузить насчет гаража! Серега-то чем виноват?

Колупаев поднимал на меня тяжелый взгляд и отвечал коротко:

– Виноват!

И я понимал, что спорить с ним бесполезно.

Но однажды произошло событие, которое вдруг изменило то, что казалось мне вечным и незыблемым.

Был обычный серенький день.

Серега-маленький вдруг начал что-то такое говорить насчет того, что «эта машина может сто двадцать километров выжать», как вдруг Колупаев подскочил к нему и, подняв носком ботинка кучу песка перед его носом, с глухой яростью сказал:

– Молчи, понял?

– Почему это? – набычился Серега, и мы приготовились к обычному кровавому сценарию, но вдруг все пошло совсем не так, как всегда.

– Потому что это не твоего отца машина! – заорал Колупаев.

Он скрутил Серегу-маленького и сказал ему прямо в лицо:

– Если бы это была его машина, он бы давал тебе в гараж заходить! Понял? Это не его машина!

От этой дикой идеи мы все прямо-таки оцепенели.

Стало тихо и страшно.

Серега-маленький не заплакал, а только странно улыбнулся и пошел домой.

Ночью я лежал и думал, что же будет дальше? И не убьет ли психованный отец Сереги-маленького (или сам Серега) моего глупого друга? И не сожжет ли Колупаев гараж, как обещал? Или ничего это не будет? И что тогда будет? От всех этих мыслей я захотел даже заплакать, но слезы почему-то все никак не шли, я пошел на кухню, выпил водички, и мама сказала мне спросонок:

– Хватит уже шастать туда-сюда.

Утром я проснулся рано от тревожных предчувствий и выглянул в окно.

Отец Сереги-маленького возился с машиной уже, наверное, часов с восьми утра, и когда мы наконец вышли и заняли боевую позицию в районе песочницы – он, конечно, порядком подустал. Однако при этом он еще долго не вылезал из-под машины, выдерживая паузу.

Наконец дядя Володя вылез из-под машины и, коротко взглянув на нас, сказал очень простую фразу:

– Сынок, иди ключ разводной принеси. И попить тоже, стакан водички.

Серега в ту же секунду помчался домой. Редко мне потом доводилось в жизни видеть человека, который бегал бы с подобной скоростью.

Обратно он возвращался медленно и торжественно, держа полный стакан в вытянутой руке.

Дядя Володя медленно выпил воду и не очень громко сказал:

– Иди давай, поможешь.

Серега на подгибающихся от счастья ногах вошел в гараж и скрылся там, в глубине.

Колупаев постоял еще немного и, пожав плечами, поплелся домой.

* * *

А потом было вот что.

Сразу после моего дня рождения, дождливым днем, как-то очень странно погиб отец Сереги-маленького, владелец единственного в нашем дворе гаража и старого автомобиля.

Он вышел из подъезда, как всегда, в своей старой шоферской кожаной куртке, ободранной на рукавах, но еще достаточно прочной, нахлобучил кепку и шагнул с бордюра на асфальт.

Долго мы потом ходили вокруг этого места, смотрели и думали: как же так?

Ведь сколько раз мы тут прыгали, сидели на нем, даже спотыкались, и ничего.

А он шагнул, поскользнулся и ударился головой о камень.

* * *

Перед окнами нашего дома долго стояла «скорая».

– Плохо кому-то, – озабоченно говорила мама, кормя нас завтраком. – Надо же, как долго стоит. Наверное, сердце у кого-то прихватило.

Была суббота, и лил такой дождь, что никуда не пойдешь. Я тоже припал к окну и вдруг увидел, как из дома выносят носилки. За носилками шла мать Сереги-маленького и он сам.

Здоровые санитары в плащах шли тяжело, но привычно. Они запихнули носилки в салон на какие-то рельсы, мать влезла туда же, а Серега остался один.

Он стоял один под дождем и, подслеповато прищурясь, смотрел вверх, на наши окна.

Я быстро спустился и встретил его там, в подъезде.

Он стоял возле батареи.

– Здорово, Серый! – сказал я. – Чего случилось-то?

– Отец умер, – сказал Серега.

– Отец? – зачем-то переспросил я.

Он молчал. Я тоже помолчал, а потом ушел наверх, к себе домой.

* * *

А утром третьего дня я проснулся от того, что во дворе грянул оркестр.

Это была живая музыка. Трубы, барабан с тарелками. Один инструмент чуть-чуть не успевал за другим, барабан вообще отставал, но именно в этих странных разрывах была какая-то дикая сила.

Я слушал и продолжал лежать на кровати, потому что сразу все понял.

Это был вторник или понедельник, но мы не учились. Наступили каникулы. Поэтому все ребята, кто был дома, вышли во двор. Все знали этого