Гений дзюдо - Борис Дорианович Минаев

Ребята стояли позади взрослых и молчали. Я это видел сверху, потому что во двор не вышел. Я как будто оцепенел.

Ведь я же обязательно его увижу, думал я, наши глаза обязательно встретятся. Я же обязательно должен буду к нему подойти.

Что я ему скажу? Я думал над этим и никак не мог решить.

«Прости, Серега»?..

Или еще что-то другое?

Весь день я слонялся по комнате. Во дворе никого не было. Все куда-то разбежались.

Вдруг мама зашла ко мне и довольно грубо сказала:

– Ну ты что? Все еще в своих мыслях копаешься? Иди зайди хоть ненадолго.

– Мам, а что я ему скажу? – неуверенно спросил я.

– Да неважно! – чуть не закричала она. – Это неважно, что ты скажешь! Придумай что-нибудь! Там уже все ваши ребята сидят! Вечно у вас, у мужиков, какие-то дурацкие вопросы в таких ситуациях! Иди! – и мама в сердцах вытолкнула меня на лестничную площадку.

Я долго простоял один в тишине подъезда. Потом стал подниматься по лестнице на последний девятый этаж. Поднимался долго. Стоял в пролетах и думал.

«Ничего не буду говорить, – решил я. – Просто пожму ему руку и буду молчать».

Так я и сделал.

* * *

Дверь в квартиру была открыта.

Так всегда бывает на поминках.

Нет, она не была распахнута настежь, она просто была приотворена.

В прихожей толпились незнакомые взрослые люди, курили, что-то деловито обсуждали.

– Тебе сюда! – сказали они и открыли дверь в маленькую Серегину комнату.

Там уже были все наши, человек десять.

Кто-то сидел на диване, прислонившись спиной к стене с ковриком. Остальные кто где. Сереги в комнате не было.

Колупаев подвинулся, и я тоже сел на диван, спиной к оленю на коврике. Вернее, втиснулся между Колупаевым и Суреном.

Мы очень долго молчали. Просто сидели, и все.

Вошла мать Сереги-маленького с блюдом. Обнесла нас всех, и мы взяли по бутерброду с колбасой.

Колупаев взял два бутерброда.

– Хочешь? – спросил он меня.

– Нет, – ответил я.

– Ну и дурак, – сказал он с набитым ртом, – на похоронах всегда едят и пьют. Так полагается.

Тут вошел Серега и тоже сел между нами на диван, спиной к оленю.

Мы опять молчали. Я уже привык молчать и только иногда смотрел в окно, на дождь, а иногда на Серегу.

Нос у Сереги был красный, а сам он довольно часто хлопал глазами и вытирал лицо рукой.

– Ты не три глаза-то, ексель-моксель! – сказал Колупаев. – Заразу занесешь!

Демочка (он сидел на полу) повернулся вдруг к нашему дивану и спросил у Сереги:

– Его похоронили или в крематории сожгли?

Серега помолчал, вдруг встал и сказал:

– Сейчас спрошу.

Он вышел из комнаты, вернулся смущенный и сказал:

– Похоронили, а что?

– А ты чего, на кладбище не ездил, что ли? – удивился Демочка.

– Нет, – сказал Серега. – Мать сказала, она потом со мной съездит. А то я реву все время и ее нервирую. А она же одна все делает. Родственников нет никаких.

Серега вдруг опять задрожал, закусил губы и бросился головой на диван, между наших ног.

Мы убрали ноги и стали смотреть на него, не зная, что нужно делать.

– Я не могу! Не могу! – мычал Серега сквозь слезы. Голос его отдавался в диване и звучал глухо и странно.

– Воды надо принести! – сказал Колупаев.

– Нет! Не надо! – вдруг запротестовал Серега. – А то мать догадается. Она запретила мне плакать. А я не могу!

Постепенно Серега кое-как успокоился.

– А с машиной что будете делать? – спросил Бурый.

– Продадим, наверное, – пожал плечами Серега и сглотнул. – Только она не стоит ничего. Вот я вырасту, я себе настоящую куплю машину. «Волгу» или «мерседес». Я за копейки не буду работать, как отец.

– Ты о нем так не говори, – сказал Демочка.

– Почему? – удивился Серега.

– Так он здесь же еще. Ты что, не знаешь?

Серега молчал и смотрел на Демочку странными блестящими глазами.

– Девять дней должно пройти, – тихо сказал Демочка. – Тело-то закопали, а он сам где-то тут… Должен быть тут, – вдруг поправился он.

– А чего ж он делает-то девять дней? – спросил Колупаев. – Наблюдает за всеми, что ли?

– Не знаю, – сказал Демочка. – Слушает. Смотрит.

И он как-то странно махнул рукой.

В воздухе комнаты, тяжелом и душном, вдруг очертилась какая-то фигура.

Я зажмурился.

– Дурак ты, – вдруг сказал Серега упрямо и насмешливо. – Веришь в эти сказки.

В комнату заглянула Серегина мать.

– Знаете что… – попросила она. – Вы тут больше не сидите. Возьмите его и идите погуляйте. Пусть проветрится. Три дня уже из квартиры не вылезает.

Мы обулись и вышли во двор.

Во дворе все было как всегда.

Серега сел возле старого тополя и стал смотреть на свои окна.

Было тепло. Наступило капризное московское лето. В воздухе пахло бензином, асфальтом, землей, такими знакомыми и родными запахами.

– Что же они девять дней делают, эти духи? – вдруг напряженно спросил Серега.

– Наверное, мстят кому-нибудь? – предположил я.

Демочка задумался.

– Только не ври, – тихо попросил его Серега. Теперь он смотрел в небо, и я помню этот его взгляд. Не каждому ведь дано что-то увидеть в небе кроме самого неба.

– А чего врать? – сказал Демочка. – Сплошь научные факты. Один дух даже вон кругосветное путешествие совершил.

– Чего совершил? – не поверил Колупаев.

– Ну… это… была клиническая смерть у одного мужика, короче. Его только на третий день откачали. Короче, сердце у него опять заработало, – сказал Демочка, осторожно покосившись на Серегу. – Ну вот, он просыпается, а его врачи спрашивают: вы где, мол, были? Видели там что-нибудь? И он им описал все страны, Париж там, Лондон, ну, куда он летал. Во всех подробностях. Даже карту, по-моему, нарисовал.

Мы помолчали.

– Отец в деревню полетит, – сказал вдруг Серега. – Он всегда туда летом ездит на две недели.

– Может, хватит, а, Демочка? – тихо попросил Сурен.

– Не, пусть говорит. Говори, – приказал Серега странным голосом. – Чего еще бывает у духов?

Демочка низко опустил голову. Это означало у него крайнюю степень задумчивости.

– Говорят, в консерватории духов много, – сказал он.

– Где? – заржал Колупаев.

– Где-где… Где музыка играет. Они от музыки как-то там успокаиваются.

– Ну чего ты лепечешь? – сказал Колупаев грозно. – У людей горе, на фиг, а этот все языком чешет. В консерватории! Дать бы тебе сейчас в рыло… Да не могу. Траурный день, ексель-моксель.

– Не пойдет он ни в какую консерваторию! – твердо и ясно сказал Серега. – Я знаю, куда он пойдет. На работу на старую. И просидит там… все