Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин

— Папа? Сейчас посмотрим.

— Затерялся, да?

— Ага. Затерялся.

И сестренка переспросила, подымая чистые испуганные глаза:

— Насовсем затерялся?

Шли месяцы, годы. И вдруг нам сказали, что детей возвращают в Москву, к родителям. Нас обошли с тетрадкой, и спросили, к кому мы собираемся ехать, кто у нас есть из родственников. А потом меня вызвала завуч и сказала, глядя в бумаги:

— Мальчик, здесь на некоторое время остается часть наших воспитанников. Мы оставляем и тебя с сестренкой. Мы написали вашей тете, спрашивали, может ли она вас принять. Она, к сожалению…

Мне зачитали ответ.

В детдоме хлопали двери, сдвигались в кучу топчаны, скручивались матрацы. Ребята готовились в Москву. Мы сидели с сестренкой и никуда не собирались. Мы разглядывали фотографии.

— Вот Людочка. А вот я.

— А еще?

— Еще? Смотри, и здесь Людочка. И здесь. И меня много. Ведь нас очень много, правда?

ОСКОЛОК

Осколок

Осколок был тяжелый, железный, с острыми краями. Нет, он совсем не был тем осколком, от которого погиб отец Вовки. Да и мать у Вовки умерла просто от болезни. Хотя все говорили, что ее подкосила война.

Этот осколок оказался почти безопасный, безымянный, неизвестно чей. Он прилетел неведомо откуда в тревожную московскую ночь, пробив крышу дома. Тогда еще были у Вовки и мать и отец. А потом Вовка остался один, безымянный, как тот осколок, что он таскал в кармане. И так же, как тот осколок, занесла Вовку война под чужую крышу, в детдом. Так они и жили — Вовка и его осколок. И все было не плохо и не хорошо, а вполне нормально. Только вдруг осколок пропал. Может, — выронил его по нечаянности Вовка. А может, кто-нибудь стащил. Как узнаешь?.

И затосковал Вовка. Вспомнил осколок, вспомнил начало войны, вспомнил крышу и свой дом, вспомнил отца с матерью. И показалось ему, что один-одинешенек оказался он на белом свете.

Узнала о Вовкином пропаже строгал воспитательница. Собрала на линейку всю ребячью спальню и попросила выложить из карманов на пол все железки. И тогда на столике, вместе с другими вещами, оказалась целая кучка тяжелых железных осколков.

Буква «к»

У Славы Галкина не было ни отца, ни матери. Ему было восемь лет, он жил в детдоме и учился в школе. Фамилия учительницы его была Галина. Всем ученикам родители давали с собой вкусные завтраки, а Славке никто не давал. И Славка иногда на уроках мечтал, что он вовсе и не Галкин, просто ошиблись где-то и поставили лишнюю букву. А фамилия у него такая же, как у его учительницы, и он Вячеслав Галин. Но фамилии ведь исправлять нельзя, и Славка только мечтал об этом, и еще мечтал, что если бы все было именно так, то учительница оказалась бы его мамою и давала бы ему в школу свертки с завтраками. И Славка чуть-чуть недолюбливал букву, которая разбивала всю его мечту. И потихоньку пропускал ее. А в диктантах за ошибки ему ставили двояки. Однажды учительница очень рассердилась. Она сказала:

— Почему ты, Галкин, пропускаешь в словах букву? Никто не делает таких странных ошибок. Смотри, что ты написал: «Светило жарое солнце, и мы пошли упаться на речу» Это просто непонятно. Завтра перед уроком зайдешь ко мне.

И Славка пошел к учительнице. Та продиктовала ему диктант, прочла слова с пропущенной буквой «к» и рассердилась. А потом почему-то спросила о родителях. Велела заходить еще. Но главное, завернула ему в газету завтрак.

Славка стремительно летел в школу. В перерыв он не ушел, как обычно делал, в коридор, а достал свой завтрак, хотя совсем не хотел есть.

Когда учительница проверяла новый диктант, она задержалась на работе Славы. В диктанте не было ни единой ошибки. И все буквы «к» стояли на своих местах. Ошибка оказалась только в одном слове. Было подписано: «В. Галин».

Но учительница, наверное, не заметила этой ошибки.

Военные люди

Вернувшись в Москву, я скрыл от своей дальней родственницы тети Кати, что мне предлагали пойти в местный детдом. Еще не хватало! Тетя Катя так любила меня. Она всегда об этом маме моей говорила, я хорошо запомнил:

— Ну, мальчишка у тебя, Дуся… Хорош! Отдай мне его! Эх, отдай, Дуся! — А потом вздыхала и жаловалась: — Счастливая ты. Сын у тебя, и муж хороший. Ровесники ведь мы, а я — в девках…

Тетя Катя придирчиво осмотрела мои вещи и примерила на себя шелковую тенниску. Я заметил, что она очень постарела. И сказал ей об этом. Тетя Катя рассердилась, закричала на меня. А потом долго исподтишка рассматривала себя в зеркало. Повеселела она только, когда пришел в гости дяденька старшина. Они пили чай и смеялись. И говорили, что вот целая семья собралась. И я пил чай и тоже смеялся. Мне тоже было весело, что вот какая хорошая семья собралась.

Я проснулся ночью от громкого шепота. Мужской голос говорил: «Катерина, пусти. Ну, пусти. Я тихо».

А тетя отвечала: «Нельзя, чудак. Я же с мальчиком сплю. Он проснется».

И опять мужской: «А сколько, что будет продолжаться? Что же, я вот так и буду? Война ведь, Катя, не сегодня-завтра часть отправят… А ведь мы люди, Катя…»

А тетя сказала: «Не знаю, что делать, просто не знаю… Ох, всю жизнь мне не везло!»

Утром дядя старшина был опять весел. Он даже похлопал меня по плечу и сказал:

— Хороший будет боец! Командиром станет! Маршалом! Хочешь стать маршалом? Тогда бери бумагу и пиши. Пиши:

«Дорогой дедушка председатель! Я сирота. У меня нет ни матери, ни отца…»

— У меня отец на фронте, — сказал я.

— Ничего. Я говорю как лучше. Пиши: «Ни матери, ни отца…»

— А у меня есть отец! — упрямо повторил я.

— М… Прошу определить меня, дорогой дедушка, в суворовское училище. Понял? — Дядя старшина подмигнул и весело сказал на прощание: — А потом поучишься, и глядишь — погоны со звездочками! Маршал!

Он красиво щелкнул передо мной каблуками:

— Разрешите идти, товарищ маршал?

Повернулся и бойко вышел. Только я заметил, что, отойдя, он замедлил шаг, сгорбился и стал со спины вдруг старым-старым. А тетя Катя