Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин

В этот день я попросился в местный детдом. Меня взяли.

Бинокль

Толя Макеев был самым старшим в спальне детдомовских ребят. Витька был самый маленький. Все знали, что у Толи Макеева есть довоенная вещь, которую он — как он сам сказал — не отдал бы ни за какое золото. Это — бинокль. Ребята немного завидовали Толе. А больше гордились, что вот у него есть вещь, которую он не отдал бы ни за какое золото.

У Витьки ничего не было. Мальчика привезли месяц назад из блокированного Ленинграда. Он был слаб от голода и лежал в постели. Хоть в детдоме мясо было редкостью, специально ему в первый день дали большой кусок мяса — солонины и горячий суп. Вечером Витька спросил:

— Толь, а что такое солонина?

Тот задумался:

— Ну, это мясо такое редкое… А что?

— Нам его еще дадут?

Толя посмотрел на Витькино белое лицо, присвистнул:

— Конечно! Солонина это, Как бы тебе сказать, ну… слонина. Слона видел когда-нибудь? Сколько у него мяса!

Но мяса больше не приносили. Витька не поправлялся. Толя Макеев каждый вечер приходил с лесозаготовок веселый и наклонялся над Витькой:

— Как здоровье, герой?

— Толь, а слона еще не поймали?

— Нет, — отвечал тот серьезно. — Слон в лесу живет. Его трудно найти.

Однажды утром Толя достал свой знаменитый бинокль и долго разглядывал его. Витька тоже смотрел.

— Толь, это зачем?

— А это, друг, не твое дело. Сегодня иду сам на охоту за слонами. Понял?

В обед мальчику принесли снова мясо и горячий суп. А вечером пришел Толя, и Витька радостно спросил:

— Толь, значит, ты убил слона?

Тот разобрал постель молча и полез под одеяло.

— Убил, убил. Ты спи.

— А где бинокль?

— Потерял. Понимаешь, пока ходил по лесу, потерял.

— Толь, а слов очень большой? — засыпая, спросил мальчик. — Нам хватит его?

— Спи, чудак. Конечно, большой. До конца войны должно хватить, вот какой большой…

Витька крепко спал.

Родня Малышка

Его звали Малышок, хотя он был не такой уж маленький. Ребята в Томилинском детдоме были местные. Они забирали по воскресеньям свою порцию хлеба и отправлялись к родне. Отправлялся и Малышок. И хотя никакой родни у него не числилось, Малышка отпускали. Он клал свой хлеб в карман и ехал на Люберецкое кладбище. У входа на мгновение восторженно замирал перед памятником революционеру Ухтомскому. Это был самый необычный и красивый памятник: красный, из железа флаг, цепь, огромный меч. Правда, цепь была ржавая, а рядом висела выдернутая кем-то ботва. Но все-таки это были настоящая цепь и настоящий меч.

Малышок смотрел и торопился дальше. Он шел к могиле матери. Он был совсем маленьким, когда мама умерла. Он помнил только, что сидел рядом с гробом на телеге и держал огромный зонтик, а порывы ветра прямо-таки поднимали его вверх. Но одного не помнил Малышок, где захоронили его мать. Этого ему не мог сказать никто. Дядя сторож ткнул рукой неопределенно в пространство и сказал:

— Где теперь узнать… Сорок первый год — это примерно тут.

Малышок нашел очень заброшенную могилу и посидел около. И решил, что пусть здесь и будет его мать. Он обкопал землю, принес дерна, навел порядок.

Все случилось в одно воскресенье. В блестящий весенний день он увидел на своем месте трех людей. Малышок бродил в отдаленье, читал какие-то надписи и все глядел туда, где были люди. А они стояли и не собирались уходить. Тогда ушел Малышок. Только на мгновенье он остановился около Ухтомского. Снял с цепи ботву, счистил с меча землю… И оглядываясь, подумал угрожающе: пусть только здесь попробуют… Теперь Малышок часто отпрашивался к родне.

Яблоко

В стылую, леденящую зиму сорок третьего года мы не знали ни яблок, ни груш. Мы ели мороженую сладковато-вязкую картошку. На уезженных дорогах с крапинками семечек, вдавленных в гладкий лед, мы подбирали эту картошку после колхозников, проезжающих утром на базар. Черные мерзлые кругляши гремели, как деревяшки, и припекали пальцы холодом. В печке они долго не хотели жариться, только капельки воды на них пузырились и кипели.

Однажды я смотрел кино. Это была армянская сказка о героях и о любви. В конце ее рассказчик вынимал из кармана большое, красивое-красивое яблоко и протягивал его зрителям прямо с экрана:

— А это вам за то, что слушали!

У меня даже захватило дух от такой щедрости. Второй и третий раз я только и ждал этих слов. В четвертый — я уже стоял у экрана и весь дрожал, ожидая, когда мне протянут яблоко. В пятый раз меня не пустили.

— Нельзя, нельзя мальчик, — сказала билетерша. — Лучше завтра приходи, будет интересный фильм про волшебников.

Но зачем мне нужен был фильм хотя бы и про волшебников? По белой дорожке поселка я шел домой. Большая картофелина валялась в колее, я положил ее в карман, но не обрадовался. Солнце прокатилось и упало на трубы домов, как уроненное кем-то яблоко. На блестящие следы от полозьев, в придорожный чистый снег сыпались розовые пятна заката. И они тоже были похожи на яблоки.

Обманутые письма

В детдоме было три воспитательницы. И все они, хотя и не были молодые, оставались не замужем. Наверное, потому, что три года шла война. Правда, воспитательница Ольга Петровна переписывалась с отцом Бориса. Об этом знал весь детдом. Ребята немного завидовали Борису и говорили:

— Твой отец приедет с фронта и женится. Вот посмотришь! Сколько он ей писем написал, небось побольше, чем тебе!

— Ну и пусть, а мне что… — говорил Борис, а про себя думал, что, может, это не так уж плохо, что Ольга Петровна добрая и красивая…

Когда в детдом приходила почта, Борис сразу различал письма отца. Конверты были красивые, заграничные, а высокие буквы напоминали восклицательные знаки. Только чаще эти красивые письма были не ему.

Ольга Петровна смотрела на него ласково и понимающе говорила:

— Приходи ко мне в гости, Боря. Чай будем пить. Не с сахарином, а с настоящим сахаром. Я тебе письма от папы прочитаю.

— А мне не интересно, что он пишет… — говорил Борис, но в гости приходил.

К директору детдома приехал сын. И на третий день кто-то из ребят сообщил достоверно:

— А Ольга Петровна гуляла с директорским сыном!