Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

из которого пила, по-старинному держа его на пальцах. — Как же это ты, милый? Вот бедненький! — И вдруг потянулась к Володе, сухонькой, морщинистой рукой погладила его по голове.

Парнишка вздрогнул, слезы выступили на его глазах.

— Он же не знал, какая это для вас память, — промолвила Марина Алексеевна.

— Верно, верно! — закивала старушка. — Уж такая память! Да ты кушай, мальчик, кушай! Дай-ка я тебе еще налью.

В передней, когда уже уходили, она опять осторожно провела рукой по Володиным волосам:

— Ну, будь здоров, милый! — В блеклых от старости глазах были жалость и вопрос, даже много вопросов: как же ты дошел до жизни такой, и есть ли у тебя мать, и как вообще ты живешь, мальчик? А в тюрьму-то не сядешь? Но вслух она ни о чем не спросила, только легонько перевела дыхание.

В ожидавшей их машине Володя сидел молча, насупленный и хмурый.

— Вот видишь, — мягко сказала Марина Алексеевна. — А ты говорил, что только богачей грабишь. Бабушка эта всю свою жизнь трудилась.

— Это случайность, — пробормотал он. И громче: — Исключение из моих правил!

А у нее в кабинете он заговорил торопливо, напористо и откровенно. Все рассказал, называл адреса ограбленных квартир, которые, впрочем, она и без него знала, и где какие вещи брал, и — главное! — куда их затем девал. Бриллианты, всегда по дешевке, относил Стэлле, девице без определенных занятий, уже побывавшей в колонии за неоднократное хулиганство в пьяном виде. Золото — цыгану, чистильщику сапог у станции метро «Площадь Мира». Прихваченную в одном месте болонку редкой породы продал за несколько рублей тут же на улице, отойдя всего несколько шагов. Кстати, этот поступок также помог пойти по его следу: купившие болонку описали внешность подростка. А нашли болонку быстро: ветеринар хорошо знал ее хозяев и сразу признал тоскующую собачонку, как только новые владельцы ее к нему принесли.

— Зачем ты болонку-то стащил? — спросила Марина Алексеевна.

— Она на меня лаяла. А на руки взял — замолчала. Так с ней и вышел. Не нести же назад.

— Резонно… А скажи, Володя, квартира на проспекте, — она назвала проспект, — ведь тоже твоих рук дело?

— О, это было давно! Я уж как-то… не то чтобы забыл, а просто… Там очень противные живут…

* * *

Заявление об этой квартирной краже действительно было давнее. Это было «глухое дело». Раскрыть его не удавалось. А похищены были опять-таки золотые вещи и бриллианты. Просто «по наитию» она, как бы между прочим, спросила об этой квартире Володю. И попала в точку.

— Что ты там взял, помнишь?

— Покажите список.

Она нашла старое дело, извлекла из папки список похищенных вещей. Он склонился над бумагой с видом эксперта — ей даже забавно стало. Прочитал раз-другой, помедлил, помялся, заерзал на стуле. И вдруг выпалил:

— А тут не все указано!

— Да-а? А что же они забыли указать?

— Хорошую одну штуку. Из-за нее я и молчал про эту квартиру. Давно было, в самом начале… Думал, уж вы отступились…

— Какая штука? Володя!

Она не стала ему напоминать о чистосердечном раскаянии и об активном способствовании раскрытию преступления: уже много раз об этом ему говорила.

— Ну… так что же? И где она, «эта штука»?

— У меня… спрятанная… Мало ли, вдруг понадобится… — Еще поколебался, вздохнул… Но действовал тогда — еще как действовал-то! — настрой тот, своего рода вдохновение, которое получил он от встречи с владелицей старинных часов, счастливый тот перелом. И он решился: — Это — пистолет!

— Неужели? В самом деле пистолет тут не значится.

* * *

Большинство ценностей с помощью Володи удалось разыскать. Цыган, оказалось, ничего не перепродал: сам любил золото до страсти, к тому же явно хранил его для каких-то особых целей. Стэлла «сбагрила», как выражался Володя, лишь небольшую часть наживы: боялась, решила переждать. Но вот как раз похищенное из квартиры по «глухому делу» нашли не полностью: куда-то оно уплыло, слишком много времени прошло.

Отправились возвращать то, что удалось найти.

Это была большая квартира. Жил в ней с семьей очень ответственный работник, часто выезжавший по делам за границу. Он и сейчас отсутствовал, дома были его жена и теща. Жену Марина Алексеевна тут же забыла, только заметила мельком ее сверхособенный заграничный пеньюар. Зато теща! Молодящаяся, сильно накрашенная, несмотря на немалые годы, разряженная — пальцы в перстнях, на морщинистой шее колье (не все, видно, было украдено, или уж вновь приобрели).

По тому, как следователь потребовала, чтобы указал подросток, где он что брал, сверкавшая украшениями дама сообразила, что это и есть грабитель! И накинулась на него с яростью рассвирепевшей кошки.

— Подонок! — кричала она. — Негодяй! Повесить тебя мало! У-у, отродье проклятое! Зачем ты и на свет родился?

— Перестаньте! Сейчас же перестаньте!

Но голос Сергеевой потонул в этих неистовых воплях. Вдобавок озверевшая владелица драгоценностей, брызжа слюной, наступала на парнишку — вот-вот ударит…

Володя побледнел до синевы. Он весь дрожал. Раздув ноздри, выдавил сквозь зубы с ненавистью и с презрением:

— Сами-то вы! Такие ли уж чистенькие? Почему пистолет не указали? Почему?

Марина Алексеевна схватила его за плечи и насильно увлекла в кухню.

В комнате остались ее помощник со списками и вещами для опознания и понятые.

— Ничего не скажу! Ни-че-го! Отопрусь! — бубнил Володя.

— Будь мужчиной! — убеждала она его. — Будь выше этой мещанки! Она вела себя как базарная торговка. Обзывала тебя по-всякому, потому что за свои бриллианты готова на части разорвать. А ты пренебреги!

— Я — подонок! Распоследний! Мне и на свет не надо было появляться! А они почему пистолет не указали? Почему?

— Перестань о пистолете! — Марина Алексеевна уже знала, что ни у ответработника, ни у его жены, ни тем более у тещи разрешения на ношение оружия нет. С этим еще предстояло разбираться. И напрасно он выпалил про пистолет при этих дамах. — Пистолетом мы сами займемся.

— А я его не верну!

— Вернешь, Володенька! Он очень нужен следствию. Не суди ты о всех по этой расфуфыренной мещанке. Вспомни других, к которым тебя приводили, — разве все так относились? А уж старушечка… с часами-то! Ты бы попросился, она бы тебя, наверно, жить к себе взяла. Вместо внука.

Он стиснул зубы, замолчал, замкнулся, заперся на сто замков. Больше в этот день не произнес ни слова. Так и увезли его, в состоянии немоты, обратно в тюрьму.

Никогда еще не видела Марина Алексеевна Володю таким озлобленным. Ни разу. А ведь уже сколько часов просидели они рядом. И постепенно он раскрылся. Появилась