Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

Но итальянские лодочники решили показать свою пещеру прежде всего советским гостям.

По примеру Луиджи они подходили к людям и громко спрашивали:

— Хорошо?

— Хорошо! — весело слышалось в ответ.

И, взявшись за руки, люди шли на пристань, к лодкам.

Тарахтя моторчиками, лодки бежали по глади залива. Мы плыли и плыли, а горы сбоку становились всё выше и выше.

Наконец в одной скале зачернела большая дыра с рваными краями. Около неё плескались волны, и вода залетала вглубь, в дыру.

Рядом, на якоре, стояла пузатая лодка, и в ней торчали фигуры двух мужчин, без рубах, но в белых фуражках. Это были кассиры.

Хочешь попасть в пещеру — купи билет.

Мы купили билеты, пересели на маленькие лёгкие лодочки и вот вместе с волнами стали влетать друг за другом в чёрную дыру.

Лодочники заставили нас лечь на дно и не поднимать голову. А сами хватались за цепь, висящую над дырой, и рывком вдёргивали лодку в пещеру. Сначала, со света, мы ничего не видели. Потом стали удивлённо кричать от восторга.

Пещера внутри скалы была большая. Под гулкими каменными сводами кружилось десятка два лодок. А вода под нами сняла голубизной. Солнечные лучи сбоку врывались в пещеру, просвечивали воду, и чудилось, что она горит голубым огнём.

Мы опускали ладони в воду и подбрасывали вверх голубые брызги.

— Хорошо? — спрашивали лодочники.

— Хорошо!

В самом деле — Голубой грот.

Одна за другой лодки выскальзывали наружу, в солнечный день.

И снова моторка Луиджи везла нас, теперь уже в обратную сторону, и его отец вдруг сказал:

— Мы любили Горького. И любим вас. «Эй, ухнем! Эй, ухнем!» — запел он.

Этой песне его научил Горький.

Мы опять дружески улыбались:

— Хорошо!

Раньше я и не задумывался над тем, как часто звучит у нас в разговоре это доброе слово. А Луиджи сразу заметил и подхватил. У него был музыкальный слух. Недаром он всю дорогу пел свои итальянские песни. Никогда я не забуду его, маленького лодочника с острова Капри. Долго кричал он что-то вслед теплоходику, увозившему нас в Неаполь.

Уже не было слышно голоса Луиджи. Но я знал, какое слово он кричал…

Воробьи Гайд-парка

Парков в Лондоне много. Они привольно раскинулись среди громад старых и строгих, порой мрачных, порой даже угрюмых зданий.

Парки тоже стары. В них много тени от огромных деревьев на огромных полянах и никаких клумб. Цветы сажают у железной ограды с массивными узорчатыми решётками, у широких аллей, у воды небольших озёр.

На всём пространство парков зеленеет трава. Её стригут по утрам раз в три-четыре дня специальными машинами. В эти дни вокруг пахнет травой сильнее, чем бензином. Как в поле или в лесу.

По траве лондонских парков можно ходить сколько хочешь. Можно посидеть с друзьями или поваляться с книгой. В обеденные перерывы служащие из соседних с парками контор выходят отдохнуть на траву и тут же съесть свои бутерброды.

Лондонцы очень любят свои парки.

Но не гигантскими деревьями, не травой, не цветами знаменит Гайд-парк, находящийся едва ли не в самом центре английской столицы. В этом парке есть угол, где стоят трибуны, сколоченные из досок. Они просты, даже грубоваты. На них может взобраться по ступенькам кто хочет и говорить что ему вздумается. Можно хвалить или ругать любого министра. Можно бранить городские власти, например, за то, что опять подорожал проезд в двухэтажных лондонских автобусах, или полицию за то, что плохо следит за молодёжью, разрешает ей собираться у городских фонтанов и петь песни под гитары.

Нельзя ругать только королей. За этим следит полиция…

А так — вот тебе трибуна, залезай и говори, а тебя будут слушать, если кому-то покажется, что ты говоришь интересно.

Мне рассказывали, что иногда люди толково обмениваются здесь мыслями о жизни, иногда здесь затеваются вовсе не пустые споры о войне и мире, обо всём, что волнует людей.

Я ходил и слушал.

Высокий африканец, размахивая руками, проклинал всех белых и кричал, что недалёк тот день, когда белым запретят въезд в Африку, она станет землёй только для темнокожих, землёй счастья. Два таких же темнокожих, как оратор, африканца перебивали его и втолковывали, что он зря натравливает всех чёрных против всех белых. Оратор сердился.

На второй трибуне молодой бородач уверял, что солдатам надо раздать цветы, а все винтовки выбросить в море. Он сам держал цветок в руке. Эту трибуну окружали довольно тесно. Среди слушателей толпилось несколько солдат, они смеялись и спрашивали бородача, как он собирается отобрать винтовки. А если начнут палить? Из чего он будет отстреливаться? Из цветка?

С третьей трибуны набожная старушка читала Библию, уверяя прохожих, что их спасение — в боге.

Вдруг, как это часто бывает в Лондоне, посыпал дождь.

Людей вокруг трибун сразу поубавилось. Слез со своей трибуны и ушёл африканец. Исчез куда-то визгливый бородач с цветком. Одна старушка, раскрыв зонтик над головой, без передышки читала Библию как ни в чём не бывало.

Я переждал дождь под деревом и побрёл подальше от трибун. На скамеечках, на лужайках, свежих после дождя, было много нянь с детьми, а на дорожках — много людей с собаками самых разных пород: от крупных буль-догов до крошечных кудрявых болонок.

В зелени листвы посверкивали озёра.

Я остановился у озера. Берега его, как и у других озёр в лондонских парках, были взяты в бетон. От края до воды — расстояние с полметра, и в нескольких местах с бетонных берегов в воду спускались досочки с тонкими набойками поперёк, вроде ступеней. Я и раньше замечал эти узкие сходни с берегов парковых озёр и не раз думал — для кого они? В Гайд-парке я получил ответ.

На одну досочку сел голубь, осторожно спустился к воде и напился. Постояв, я увидел, как и другие голуби подлетали к озеру, садились на сходни, чтобы напиться. Вот для кого положили эти узкие досочки. Для птиц!

Иногда на них садились и воробьи и — прыг, прыг! — тоже быстро подскакивали к воде. Птиц в Гайд-парке было гораздо больше, чем ораторов и слушателей. Многие вокруг кормили птиц, рассыпая зерно.

Отправляясь на прогулку, я взял с собой бутерброд и печенье. Бутерброд я съел, присев на скамью у воды, а печеньем стал угощать голубей. Я раскрошил его и протянул вперёд руку с крошками на ладони.

Сейчас