Мои яблочные дни - Мелисса да Коста

травяные чаи. Когда Ришар переходит к шлифовке палет, он наконец снисходит до того, чтобы согласиться на мое участие. Я держу деревяшки, он работает шлифмашинкой. Мы вместе красим палеты. После обеда непременно обходим сад. Выдрать сорняк. Пощупать землю. Если надо — полить. Там поправить листик, здесь выпрямить стебель. Похвалить все эти чудесные растения. Ришар втягивается в игру наравне со мной. С заходом солнца мы возвращаемся в дом. Как правило, с приближением вечера мы делаемся все более молчаливыми. Ришар замыкается в себе. Я думаю о священной сосне, о словах, которые мне хотелось бы прошептать Бенжамену до того, как пойду домой ужинать. Все совсем не так, как с мамой. Когда она гостила здесь, у каждой из нас было личное пространство. Ришара я боюсь оставить одного в саду даже на десять минут. Мне кажется, он забеспокоится. Он считает, что присматривает за мной, я — что присматриваю за ним.

По вечерам мы не играем в карты, как с мамой. К тому времени, как мы, около половины девятого, допиваем кофе, он окончательно выдыхается, и я уверена, что он сразу после ужина ложится в постель. Наверное, он не может уснуть? Наверное, ему приходится принимать снотворное? Он часами ворочается в постели? Как бы там ни было, в гостиной тихо, и я делаю из этого вывод, что он выключает свет, как только я выхожу из комнаты. А я читаю. Перечитываю романы, которые уже прочла в прежней своей жизни, и нахожу в них другой смысл, как будто мое восприятие изменилось, как будто я уже не совсем та. Перед тем как уснуть, я смотрю на ночь за окном, на почти уже полную луну. Как я расскажу Ришару про ночное пиршество? А отказаться от этого я не могу. Я пообещала…

Сегодня я заметила, что он впал в уныние раньше обычного. Уже во время обеда, который мы едим наскоро. К вечеру мы закончим садовую мебель. Нам останется только закрепить стеклянную столешницу. Мы заглатываем макароны с томатным соусом, торопясь снова приняться за работу, но я вижу, как у Ришара вытягивается лицо.

— Все в порядке?

Вместо ответа он улыбается, но ему не удается меня обмануть.

— Отдохни сегодня после обеда. У нас много времени. Я могу закончить и одна.

Вот уже два дня как я забываю перевязать запястье, но я не уверена, что Ришар это замечает.

— Нет, я сам этим займусь.

Больше он ничего не прибавляет. Продолжает есть. А у меня пропал аппетит. Я не знаю, что сказать. Убирая со стола, я делаю еще одну попытку:

— Знаешь, рука у меня уже не болит… Если тебе хочется вернуться к Анне и остальным, я пойму.

Он качает головой и так морщит лицо, что я опасаюсь, как бы он не расплакался.

— Когда я тебя позвала, я не хотела тебя измучить.

— Я знаю.

Голос у него странно осипший, но он сдерживается.

— Я думала, что тебе хорошо будет в тишине этого дома. Прости…

— Мне трудно от того, что я так далеко от кладбища.

— Прости.

Пауза. Я пытаюсь сглотнуть.

— Не надо было мне тебя сюда вытаскивать.

— Нет, дело во мне. Очень глупо, но я привык ходить туда каждый день. Мне так легче. Но я там ничего такого не делаю, просто стою какое-то время. Полный идиотизм.

— Нет, это вовсе не…

— Меня это успокаивает. Хотя это всего лишь белый камень…

Я оставляю грязную посуду в раковине. Ругаю себя. Думаю, что надо было раньше сообразить.

— Пойдем, Ришар, я хочу тебе что-то показать.

Он сдвигает брови, но я тяну его в сторону двери.

— Я тоже делаю всякие глупости, идем-идем.

На крыльце я обуваюсь в резиновые сапоги, Ришар — в старые, заляпанные грязью кроссовки. Он, с его смертельно бледным лицом, кажется очень старым. Глубокий старик.

— Смотри под ноги. Там я и навернулась.

Веду его за дом. Я иду быстро, наверное, слишком быстро для него. Мы углубляемся в лес. Тишина становится более плотной. Слышны только наши шаги и прерывистое дыхание.

— Куда мы идем?

— К священной сосне.

— К священной сосне?

Я ускоряю шаг. Нет никаких слов для описания этого места таким, каким я его задумала. Он сам поймет, так будет лучше.

Вскоре мы подходим к сосне.

— Что это? — восклицает Ришар, глядя на венки и гирлянды из засушенных цветов, маленький табурет с подушкой и сидящую у подножия сосны тряпичную куклу, мой последний личный штрих.

— Вот здесь я с ним разговариваю.

Он таращит глаза на сосну, потом, ничего не понимая, переводит взгляд на меня.

— К этому привыкаешь. Это место более живое, чем камень. Здесь полно жизни, соков, муравьи копошатся…

Он стоит перед моей сосной, слегка растерянный. Моргает. Старается все разглядеть.

— Видишь