Мои яблочные дни - Мелисса да Коста

— Да.

— Я засунула туда свое обручальное кольцо и свой бразильский браслет. И получилось, как будто он там, понимаешь?

Не знаю, понимает ли Ришар. Сейчас он больше похож на маленького мальчика, чем на старика. И тут я начинаю говорить не умолкая, толком не понимая зачем, разве что теперь, когда я открыла ему секрет священной сосны, мне совершенно незачем скрывать от него остальное.

— Я прихожу сюда с ним поговорить. Иногда приношу радио и включаю для него музыку. Но это еще не все. Я стала чествовать ветер в деревьях, развешивая на ветках кухонные приборы, консервные банки и ракушки. Я отпраздновала рождение Мэй и моей капусты, разодрав простыни на полоски и развесив их на плакучей иве. Я по любому поводу зажигаю свечи на окне. И разговариваю с овощами, с древесной корой и даже с луной. И, кстати, знаешь что? Я теперь чествую полную луну. Я собираюсь устроить пиршество по случаю следующего полнолуния, оно будет через три дня. Пиршество при лунном свете под ивой. Я боялась заговорить с тобой об этом. Глупо, да? У нас у всех есть свои верования и свои ритуалы.

Я на мгновение прерываюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Ришар стоит, разинув рот.

— У вас с Анной есть церковь и надежда на рай. Правда? А у меня — вот это: земля, деревья, растения, которые рождаются и умирают, но потом возрождаются, у меня есть ветер, который поет и заставляет плясать яркие краски на деревьях. Я чествую жизнь во всех ее проявлениях и я верю, что Бен затаился в стволе сосны. Это совершенно бессмысленно, и в то же время в этом очень много смысла. Все, что я знаю, — насколько же мне, черт возьми, от этого легче!

Ришар смеется. Я спохватываюсь:

— Не надо было чертыхаться при тебе!

Он продолжает смеяться. На ветку прямо над нами садится птичья пара. Две малиновки. Крохотные, кругленькие, гордые. С интересом смотрят на нас.

— Если бы здесь не было тебя, я поговорила бы с ними.

Ришар улыбается. Я прекрасно вижу, что он утратил дар речи, не может найти слов, и потому говорю ему:

— Давай я оставлю тебя здесь? Можешь сесть на табурет, он для того и поставлен. Если боишься не найти дорогу домой, я могу на обратном пути бросать сосновые шишки.

Но Ришар качает головой.

— Спасибо, дорогу я, наверное, найду.

Тогда я на цыпочках ухожу. Гора с плеч свалилась.

Думаю, он вернется домой не скоро. Он давно не был на кладбище, ему надо наверстать упущенное. Я иду посмотреть на свои цветы: тюльпаны, гиацинты, крокусы, нарциссы. Всего через несколько недель они распустятся. А может быть, даже и через несколько дней. Пока что они закрытые и слабенькие, но краски уже угадываются. Особенно нежно-лиловый оттенок крокусов. Что мне делать со всеми этими цветами? Со всеми этими красками? Плести венки. Маленькие корзинки, я смогу опускать их в ручей, чтобы плыли по течению в честь весны. Сердце у меня пускается вскачь. Да, точно. Праздник весны. Цветочные плотики поплывут, чаруя другие глаза. Я возвращаюсь домой взволнованная.

Варю суп, заглядывая в одну из записных книжек мадам Юг. Суп-пюре из брюквы. По радио поет Жак Брель. Есть два вида времени: одно ждет, другое надеется… А потом на голос Бреля накладывается голос Ришара:

— Они украли твое обручальное кольцо и браслет.

Я оборачиваюсь, от неожиданности едва не порезавшись, и вижу перед собой лицо Ришара — совсем не такое, какое было у него всего-то час назад. Слезы промыли ему глаза и многое унесли с собой.

— Твои кольцо и браслет исчезли, — повторяет он.

— Правда?

— Это чета малиновок.

— Откуда ты знаешь?

— Как только ты ушла, они забрались в дупло. Я туда заглянул. Там больше ничего нет. Только гнездо.

Наверное, я должна была разозлиться или расплакаться, огорчиться, утратив то, что теснее всего связывало меня с Бенжаменом, но я улыбаюсь. Улыбаюсь и говорю:

— Я же тебе так и сказала… Это место куда более живое, чем камень.

Тем же вечером мы накрываем стол в саду. Ришар сам предложил.

— Зачем ждать полнолуния? — спросил он.

Диван из палет готов принять наши седалища, и стеклянная столешница уже прикреплена на место. Ришар подвел туда электричество, чтобы мы видели свои тарелки, но я предупредила его: и речи не может быть об электрическом свете во время пиршества, при искусственном освещении ничего не осталось бы от священного мгновения.

Мы кутаемся в пледы и старые пальто. Здесь даже за несколько дней до весны воздух все еще прохладный.

— Я кое-что придумал для церемонии полнолуния, — говорит Ришар, на минутку перестав хлебать суп.

— Вот как?

— Я мог бы вырезать что-нибудь для священной сосны. Тотем. Какой-то предмет. Пока не знаю что.

— У тебя с собой инструменты?

— Я всегда вожу их с собой в багажнике.