Шляпы - Клэр Хьюз

тем не менее все головные уборы – это «chapeaux», хотя на иллюстрирующих обзор картинках мы видим соломенные капоты. Их, пишет автор, следует надевать утром и в послеполуденное время, и грубая соломка так же приемлема, как и тонкая швейцарская или тосканская. И все же сердцем шляпного дела оставался Париж. Когда герой одноименного романа Энтони Троллопа Доктор Торн в 1858 году спрашивает свою племянницу Мэри, чем бы она занималась, если бы разбогатела (только ему одному известно, что она – богатая наследница), она отвечает, что «выписала бы из Парижа французский капот… руки английских модисток не способны сотворить ничего подобного». Когда ему задают вопрос о цене капота, он наугад называет сумму в один фунт. «Ах, дядюшка, – смеясь, отвечает Мэри, – он стоит сотню франков», – то есть четыре английских фунта (350 фунтов на современные деньги), в то время как ее самостоятельно отделанный капот «стоит пять шиллингов и девять пенсов» (25 фунтов на современные деньги). Доктор Торн заявляет: «Будет тебе французский капот», но Мэри возражает, что лишь пошутила: «Надеюсь, вы не думаете, что я всерьез пожелала бы таких вещей?» – и восстанавливает в глазах читателя свою репутацию хорошей девушки. Капот – это, конечно, проверка: отвергая желанное, но легкомысленное излишество, Мэри доказывает, что достойна своего наследства и мужа-аристократа.

Гораздо менее добродетельная София Бэйнс, героиня романа Арнольда Беннета «Повесть о старых женщинах», тайно выходит замуж за Джеральда Скейлса. Действие романа происходит в 1870‐х годах, хотя написан он был в 1908 году, и Беннет не такой моралист, как Троллоп. Если раньше ключевые роли в романах играли шляпы, теперь новая деталь, вуаль, является катализатором событий; спускаясь с полей на глаза, шляпная вуаль, подобно капоту в прежние времена, могла как провоцировать, так и пресекать романтический интерес. Джеральд «поцеловал ее через вуаль, которую она невольным движением тотчас же откинула». В Париже, в порыве супружеского блаженства, Джеральду «страсть как хотелось увидеть жену в парижских туалетах», и, не обращая внимания на цены, которые ее пугали, он безрассудно тратит деньги. «Большой бант, с развевающимися синими лентами под подбородком, удерживал у нее на голове изящную плоскую шляпку вроде детского чепчика, и из-под шляпки на лбу выбивались локоны, а на затылке лежал шиньон». Под объемной вуалью с мушками скрывалось детское «лицо Софии, окаймленное младенческим капотом с пышным бантом и лентами». Ей кружили голову «яркие шелка и муслины, вуали, перья и цветы», но, зная, чего стоят такие вещи, она рисует в воображении картину «целого города, переполненного девушками, которые шьют, шьют и шьют день и ночь». Но когда их средства иссякают, «соблазнительная развивающаяся вуаль очаровательной скромной куртизаночки», новой любовницы Джеральда, ожесточила сердце Софии. В ней был твердый стержень буржуазного реализма дочери английского лавочника. Она оставляет Джеральда, и после тридцати успешных лет в Париже возвращается в Англию в «довольно броской шляпке»[395]. Роман Беннетта принадлежит реалистической традиции, и то, что в конце XIX века шляпное дело обеспечивало хороший источник занятости для женщин, – совершенная правда. Джон Доуни сообщает, что к 1908 году в Лондоне 11 000 женщин были заняты в производстве шляп[396]. Шляпы производились не только для национального рынка, но и были товаром крупного экспорта: шестьдесят процентов французских соломенных шляп поставлялись из Англии. Оге Торуп вспоминал шляпные коробки с надписью «Лутон» в кладовой шляпного магазина в Копенгагене 1920‐х годов.

Женщины также могли сами отделывать собственные головные уборы. София Бэйнс и Мэри Торн сами украшали свои капоты, а королева Виктория призывала своих фрейлин самостоятельно обновлять отделку их шляп (ил. 8).

Наименее увлеченная модой женщина Викторианской эпохи могла рассчитывать на покупку четырех шляп в сезон; модница могла иметь до пятнадцати головных уборов – значительные расходы, если покупать их готовыми. Поскольку отделка была важна, в городах за пределами Парижа и Лондона были торговцы тканями и галантерейщики, занимавшиеся продажей лент, вуалей, перьев и цветов. На страницах журналов можно было найти практические советы: «полевые цветы, дикие и луговые травы, свисающие пучками… резеда, шиповник в букетах с внешней стороны, венок из них же с внутренней»[397]. С таким количеством растений, как можно вообразить, результат не всегда выходил удачным. Ремарка Каролины Хелстоун в романе Шарлотты Бронте «Шерли» (1849) о том, что «Кухарка сама отделывает свою шляпу», прозвучала без одобрения.

Ил. 8. Фрэнк Райт Бурдиллон. Праздничная шляпка. 1888

Шляпы и перья

Чепцы и капоты стали слишком домашними, слишком тесно связанными с ролью матери и домохозяйки. На протяжении второй половины XIX века шляпы вытеснили капоты в роли модного предмета одежды, а круглые соломенные шляпы – дополнение к «блумерам» Амелии Блумер, стали знаком «дерзости», особенно когда их носили поверх распущенных волос. В мире моды то, что сначала воспринималось как рискованное и диссонирующее, часто становится модным. К 1880‐м годам капоты низвели до статуса типичного головного убора пожилых и консервативных дам. Теперь, когда наступил, несомненно, один из самых звездных моментов ее истории, модная шляпка потонула в отделке (ил. 9), что ознаменовало ее освобождение от ограничений, налагавшихся традиционной женской скромностью: «Молодые женщины видели в шляпках символ эмансипации»[398]. Шляпы носили в общественных местах, которые теперь приобрели особую важность для женщин: чайных заведениях, ресторанах, отелях и новых универсальных магазинах, представлявших собой потребительский рай. Миллисент Хэмминг в романе Генри Джеймса «Княгиня Казамассима» (1886) совершает свое красочное восхождение по социальной и экономической лестнице от девочки-нищенки до продавщицы универмага, и этот рост символизирует ее шляпа: «прекрасная композиция из лент и цветов»[399]. За исключением использования в военной сфере, мужские шляпы к началу XIX века потеряли свою декоративную функцию: их использование было обусловлено общественными условностями или необходимостью защиты. Однако бессмысленные украшения женских модных шляп 1890‐х годов поражали воображение: целые птицы, насекомые и мелкие животные теперь добавились к траве, моху, кружевам и лентам (ил. 10), образуя миниатюрные экосистемы[400].

Ежегодно на территорию Великобритании ввозились от двадцати до тридцати миллионов убитых птиц, чтобы удовлетворить спрос на эти «убийственные шляпы»[401]. Это касалось и шляп для детей: Мэйзи, маленькая девочка, оказавшаяся в эпицентре гнусного бракоразводного процесса в романе Генри Джеймса «Что знала Мэйзи» (1897), всегда в движении, надевает и снимает шляпки. Готовясь к прогулке с гувернанткой, она встречает свою гламурную мачеху с коробками из Парижа. Бросив презрительный взгляд на шляпу гувернантки, она поворачивается к Мэйзи: «У меня есть кое-что прекрасное для тебя, моя дорогая. ‹…› Премиленькая шляпка. ‹…› Я