Битва за Гималаи. Безумная гонка империй за крышу мира - Скотт Эллсворт

специалист по производству альпинистского и полярного снаряжения, разработал новую модель обуви с защитой от обморожений. Инновация заключалась в «двух слоях прочной кожи, между которыми был проложен защитный слой асбеста», и внутреннем слое плотного войлока. Получив контракт на изготовление семидесяти пар обуви для восходителей, Лоури лично вбил в большую часть подошв этих ботинок специальные клиновидные и крестообразные металлические пластины для лучшего сцепления. Изделия Лоури оказались настолько качественными, что он смог покрыть все долги и перевезти свой магазин в Лондон[6].

Наиболее поразительным новшеством стала ветрозащитная одежда. «Вряд ли найдется достаточно смелый человек, который появится в общественном месте в Англии в этом одеянии, – заметил один из альпинистов, – но его ценность и необходимость неоспоримы, потому что ветры на Эвересте продувают шерстяную ткань насквозь, будто ее нет». Были созданы два варианта высотной одежды, один из плотного габардина, известного как ткань Гренфелла, – ее назвали так в честь британского миссионера, который работал в Ньюфаундленде, второй – разновидность жаккарда. «Эти костюмы имеют капюшоны, эластичные манжеты на рукавах и ленты для завязывания вокруг лодыжек, все это позволяет сохранять тепло», – писала Times. Когда костюмы выставили на всеобщее обозрение в магазине на Риджент-стрит за несколько недель до Рождества 1932 года, возле витрины постоянно толпились любопытные.

Интерес общественности к экспедиции рос, и организаторы сумели привлечь экспертов в самых разных областях для создания наилучшего снаряжения. Дж. Мэгор Карделл, член Королевской коллегии хирургов Англии, совместно с лондонским оптиком разработал новые солнцезащитные очки со стеклами оранжевого цвета, которые спасали глаза от воздействия ультрафиолета. Когда Комитету Эвереста не удавалось найти качественное снаряжение британского производства, его покупали за рубежом. Например, кошки приобрели в Австрии.

Словом, организаторы мало что оставили на волю случая. В Лондоне альпинисты изучали десятки топографических карт, отчетов экспедиций и фотографий Эвереста, разрабатывая лучший маршрут к вершине, в то время как опытные индийские офицеры по снабжению скрупулезно разрабатывали график штурма.

И в отличие от предыдущих экспедиций на этот раз имелся еще один козырь. Телеграфисты Королевской метеорологической станции в Алипуре ежедневно отправляли сообщения в базовый лагерь, сообщая самый точный и актуальный прогноз погоды, в том числе информацию о муссоне, который зарождался на полторы тысячи километров южнее Эвереста. Еще никогда альпинистская экспедиция не оснащалась настолько качественно и не планировалась так тщательно. «Думаю, никто не сомневался, что мы добьемся успеха», – писал позже альпинист Эрик Шиптон.

* * *

Шиптон – сын чайного плантатора – рано потерял отца. Мальчик страдал дислексией, показывал плохие результаты в школьных спортивных состязаниях, на уроках постоянно о чем-то мечтал и был совершенно не в состоянии выступать на публике. Он учился в школе-интернате Бомонт-Хаус в Хартфордшире. Наиболее выдающимся достижением Шиптона-школьника стало то, что он получил больше побоев от директора, чем любой другой ученик, и что на спор выпил содержимое чернильницы одноклассника. Мать так переживала за своего единственного сына, что осенью 1922 года, вскоре после того, как Эрику исполнилось пятнадцать, определила его в Пит-Хаус, своего рода школу последней надежды для юношей, либо неспособных к обучению, либо слишком тупых, чтобы преуспеть в учебе. Академические науки по-прежнему давались Шиптону с трудом, но вскоре он нашел нечто гораздо более важное и интересное. Как-то, перебирая книги в школьной библиотеке, Эрик наткнулся на «Путешествие по Великим Андам» – захватывающий отчет альпиниста Эдварда Уимпера о первом восхождении на вулкан Чимборасо в Эквадоре в 1880 году, который долго считался самой высокой горой на Земле.

Этой находки оказалось достаточно.

К восемнадцати годам Шиптон занимался скалолазанием в Озерном краю, Норвегии, Швейцарии, Италии и Франции. Во Французских Альпах, в частности, он учился премудростям альпинизма у Неи Барнард, возможно, сильнейшей английской восходительницы 1920–1930-х годов. И в скором времени Шиптон стал великолепным альпинистом с узнаваемым стилем. Когда же буквально случилось чудо и молодому человеку предложили поступить в Кембридж, он отказался. Альпинизм – вот чем он хотел заниматься.

Альпинистские способности Шиптона наиболее полно стали раскрываться в Восточной Африке. Он эмигрировал в Кению, где надеялся преуспеть как кофейный плантатор, но вместо изучения тонкостей выращивания кофейных зерен совершил второе восхождение на гору Кения, и первое – на ее вторую вершину. Это и другие достижения не только удостоились первой полосы в East Africa Standard – крупнейшей англоязычной газете Найроби, истории о приключениях в таинственных, окутанных туманом горах Рувензори в Уганде опубликовал Alpine Journal – самое известное альпинистское издание, выпускавшееся Альпийским клубом в Лондоне. Восхождения Шиптона настолько впечатляли, что Фрэнк Смайт, вскоре ставший самым известным британским альпинистом, не зная Шиптона лично, пригласил его присоединиться к небольшой экспедиции в Гималаи. И 21 июня 1931 года Шиптон и Смайт стояли на вершине семитысячника Камет в Гархвальских Гималаях – высочайшей на тот момент горы, на которую поднялся человек. Это было выдающееся достижение. Чуть больше года спустя Шиптон получил приглашение в экспедицию на Эверест 1933 года.

По правде говоря, Эрик Шиптон был более чем благодарен за возможность участвовать в саге об Эвересте. Несмотря на это, когда в Кению пришла телеграмма с приглашением присоединиться к экспедиции, слова «при условии прохождения медицинского обследования» повергли Эрика ужас. «У меня была аритмия, и я подозревал, что с сердцем что-то неладно, – вспоминал Шиптон, – и, как и Дарвин до того, как отправился в экспедицию на корабле „Бигль“, я слишком боялся результатов обследования». Однако стоило понять, что происходит со здоровьем, поэтому Шиптон обратился к одному из врачей в Найроби. «Под стетоскопом, – вспоминал он, – мое сердце выдавало дикие, беспорядочные синкопы. Выражение лица врача становилось все угрюмее, в конце концов, глядя на него, я лишился чувств. Врач не сказал ничего обнадеживающего и отказался подписать справку о моей хорошей физической форме». Шиптон отчаянно желал попасть на Эверест и страшно нервничал, боясь, что из-за болезни сердца его не возьмут.

В Лондоне ждали новости похуже. «Я был потрясен, узнав, что все участники экспедиции должны пройти медобследование у врачей Королевских ВВС – наиболее серьезное в то время», – писал Шиптон. Эти доктора отсеивали сотни подающих надежды кандидатов в летчики, а тех, кто проходил сито отбора, подвергали суровым испытаниям. «В панике, – вспоминал Шиптон, – я отправился к личному врачу моей матери, который, к моему огромному облегчению, сообщил, что нерегулярное сердцебиение вызвано диспепсией и что беспокоиться не о чем»[7]. Так и получилось: врачи Королевских ВВС не обратили никакого внимания на сердце Шиптона, зато заинтересовались его увеличенной вследствие перенесенной малярии селезенкой, хотя обследуемый отрицал, что болел.