Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Приход луны

Экранная литература

Поразительно, что наше литературоведение, столь энергично пользующееся самыми современными разделами науки, совершенно равнодушно к новой области художественной литературы, предназначенной для воплощения на экране кинематографическом или телевизионном.

А ведь это подлинно непроторенная сфера литературы и существует она сегодня, конечно, не только для реализации на пленке, но и для книжного чтения.

Возник и расцвел безызвестный жанр — литература и экран, подобно тому как театральная драматургия есть одновременно литература и сцена.

При этом оценка литературного уровня сценария столь же важна, как и оценка его кинематографических достоинств и недостатков, и должна стать полноправным звеном в исследовании процессов, происходящих не только в кино, но и в литературе. В духовной жизни народа.

Опять же подобно пьесам театральным.

Рождение экранной литературы было не замечено литературной критикой. И уж конечно, киноведением: теория кино небрежно скользнула мимо «полуфабриката», ее претензии к сценарию сводились к сюжетному и диалогическому школярству. Алгебру, как всегда, оно предназначало режиссуре.

Никто и не подозревал, что сценарий можно обособить от кинофильма как нечто самостоятельное в искусстве, что это новый литературный жанр. Знаю это по практике: немало лет занимался тем, чем по обычаю назначено заниматься профессиональному сценаристу, — спасал утонувшее чужое, штопал дыры в диалогах да помогал настоящим писателям в их многотрудной деятельности по ведомству иллюзиона. Ох, до чего же похож наш брат сценарист на врача «Скорой помощи», к которому слезно взывают в тяжелый час, но о котором забывают сразу же после припадка!

Я пришел в кино спозаранку, в тридцатые годы, и много разного повидал на студиях. И хорошего и не совсем. И среди того, что представляется мне «не совсем», ряд заметных произведений экранной литературы, навечно застрявших в канцелярских столах. Впрочем, каждое погребение подкреплялось бетонной логикой. Все испорченное в мире испорчено на хорошем основании, сказал некий мудрец. Другой, не менее мудрый, сказал, что ничто в мире не погибает. Может, в Заоблачье это и так, а у Автора гибнет многое: горячность, глаз, ухо, вера в себя и годы. И может погибнуть талант.

Фильм был отгорожен от личности сценариста, литератор являл собой только пишущий аппарат, выполнявший инструкции редколлегий и режиссеров. Он был неким гномом, кто существовал и в то же время не существовал, — призрак, которого не изгоняют из киноискусства лишь потому, что другие, приобщенные к его таинствам, хоть зарежь, не умеют писать.

Сценарий не влиял ни на стиль, ни на общий строй, ни даже на действия и характеры персонажей. Он представлял собой манускрипт, смахивающий на балетное либретто, где говорится, что «принц танцует очарование», а какими художественными средствами осуществляется такой танец — это уже дело балетмейстера и технической оснащенности хореографических звезд. Он существовал постольку, поскольку его реализовал экран, и только в том виде, в каком он был воплощен режиссером. Это была неделимость.

Однако к восьмидесятым годам неделимость стала рассасываться. Судьбы сценария, правда словно бы недоуменно, на беззащитных ногах, начали отделяться от фильма, пытаясь обрести свой, пусть выраженный в сноске, петитом жребий. И даже газетные рецензенты мало-помалу пришли к похвальному убеждению, что следует размежевывать в своих оценках сценарий и фильм, и — вообразите, какова неожиданность! — примирились с необходимостью читать сценарий, прежде чем сочинять отзыв на теле- и киноленту.

Весь этот процесс мне тоже вполне знаком: я достаточно долго писал сценарии (кстати, какое бездушное, худосочное наименование, возникшее на рассвете кино и проскрипевшее почти сто лет) — писал как нечто малопочтенное и досадное, — пока не уразумел, что вовсе не все так плоско и просто в сценарной работе, как я, да и столько таких, как я, полагали. Не сразу пришло понимание, что можно писать для кино- и телеэкрана, не обедняя своих мыслей, чувств, персонажей, своей руки; что в этих работах можно выразить все, вровень с самой чистопробной прозой, самое важное, главное, трудное, даже причудливое из своих наблюдений, оценок. Выразить себя.

Пожалуй, ничто не было так засижено социальными, духовными, нравственными шаблонами, как кинодраматургия, несмотря на отдельные поистине прекрасные ее образцы. Поправки и заседания! Многое я пережил на веку, но наиболее многим были все-таки заседания. Оглядываясь, не пойму, как я выбрался из этой Бермудской похлебки. Может быть, потому, что неосознанно, вопреки всем, вполне осознанным указаниям протискивался к своему.

А это, уверен, решающее для сочинителя, к каким бы средствам доставки (перу, пленке или электронике) он при этом ни прибегал.

Еще сегодня теле- и кинопленка лихо использует сюжеты, проблемы, образы, заимствуемые из книг. Однако навечно ли это? Надолго ли? Вглядитесь: искусство экрана во всех его видах и ответвлениях вырастает в стержневую реальность культуры. Оно проникает во все поры действительности, мысли, труда. Бескрайний в своих технических возможностях и перспективах, экран уже не может довольствоваться уделом повторного голоса в искусстве, быть отраженным, «лунным». Его экспансия неудержима, он претендует на то, чтобы по значительности и влиянию стать рядом с книгой. И эти претензий реальны. А если это так (а это действительно так), то трудно представить себе, чтобы столь мощно складывающаяся область искусства не вызывала к существованию столь же мощной литературы, предназначенной именно для экрана во всех его неоглядных разновидностях. Не создала бы собственного писателя, который без помощи своих книжных предков стал властителем вкусов, дум и надежд.

Еще одно, не полностью оцененное явление придало сильнейший импульс этому процессу — рождение видеокассет. Ведь видеокассета — это не только очередной инженерный рывок, — это переворот в коренном принципе общения зрителя с теле- или киноэкраном. Отныне лента — роман, повесть, рассказ, документ, научное изыскание любого профиля — становится такой же частью домашнего обихода, как личная библиотека. Ряды домашних кассет вдоль стен. Каждую можно снять с полки и посмотреть, подобно тому, как снимаешь с полки книгу.

Явилась возможность в любую минуту остановить фильм, вернуться вспять, чтобы снова и снова увидеть любимое, подобно тому как листаешь любимые страницы книги, дабы поглубже вникнуть в детали, насладиться подробностями, пораздумать о многом, что проскальзывает, когда фильм крутится сплошняком и вы не можете не только остановить, но даже попридержать его стремительный бег.

Теперь поразмыслим, сколь усложнятся и вырастут при этом требования к экранной словесности. Сразу скажется разница между одномоментным восприятием по телевизору, в кинотеатрах и пристальной, как бы вновь и вновь перечитывающей проверкой первого впечатления повторным зрением.