Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Он для меня не начальник, а свой парень. Мы с ним на «ты» по месту рождения, по смыслу истории и судьбы.

И едва я это усек, как дело пошло на лад. Я знал каждое его слово, каждый его поступок. И пусть, повторяю, сам я не смог бы совершить даже тени тех подвигов, что совершил он, я чувствовал себя так, будто они принадлежат мне.

Отсюда я делаю, может быть, слишком храбрый, но для себя обязательный вывод.

Сценаристу не надо бояться передавать свои чувства, раздумья, сомнения, радости, горести, оценки, слова герою, сколь бы ни был тот высок и велик. Потому что это и есть как раз живая, трепещущая, незаспиртованная, непрепарированная ткань. А ведь именно к препарированности, к перечню затверженных истин влекут нас часто советы и указания.

Это советы неверные и указания вредные.

И, кстати, еще одно: не надо бояться писать сценарии о себе. Это может стать масштабнейшим фильмом самого широкого гражданского, политического, человеческого звучания. Именно так, как это не раз случалось в стихах и прозе.

Добавлю: экран наших дней все с большим рвением и удачей пользуется авторским голосом. Отныне (как и в традиционной литературе) автор может не только закадрово комментировать действия, но и непосредственно присутствовать в эпизоде, истолковывая их. Он может время от времени (при этом достаточно долго) единолично существовать на экране, являя собой нечто подобное «лирическим отступлениям» в романе или поэме. И взбираться при этом к высотам самых сложных раздумий и чувств.

Он может и вообще стать одним из действующих лиц сюжета.

Не значит ли все это, что в корне меняется сама роль писателя в новейшей сценарной литературе, значение писательской личности, уподобляясь автору книги?

И не подошли ли мы по всему вышесказанному к порогу большой экранной литературы?

А это дает мне храбрость и право предостеречь режиссуру от ставшей уже непременной практики перекройки сценария в производстве. Без коренных переделок режиссер как бы чувствует себя непрестижно. Но это вовсе не так. Да, режиссура — это крупнейшая творческая миссия. Но и писательский сценарий принадлежит не одному режиссеру, а литературе, культуре страны.

Надо внушать режиссерам с институтской скамьи не непреложность переделок сценария, — надо учить их умению читать сценарий, понять его, проникнуться им и творчески, мастерски его воплотить.

Иначе (мы это видим на каждом шагу) массовое влечение режиссуры к писательству приводит к необратимым уронам.

Наряду со сценариями широких, многоохватных фильмов я делал попытки писать и для экрана лирического. Эти попытки дороги мне. Работа страстей, безрассудств, восторгов, отчаяния нужна человеку не в меньшей мере, чем любые другие, вполне разумные факты существования. Возможно, это и странно, но функции их жизнетворны, хотя пока ни один социолог не ввел их, как кажется, в круг своих диаграмм и цифр.

Наше кино своими лучшими лентами учит людей мужеству, честности, преданности великому делу страны и партии. И это прекрасно. Однако насколько же мелко, поспешно, вполголоса, будто о чем-то зазорном, вело оно до недавних пор рассказ о страстях, о пламени чувств, раздирающих душу; как скачет и посейчас вприпрыжку вдоль самых сложных, разноречивых, затаенных движений души. Фильм как бы удостоверяет, что этакое, правда, случается, но он не намерен входить в подробности. Все удивительно гладко в таких картинах, и если и грохочут бури, то только в стакане воды. Но даже ничтожны они и для стакана. Полюбуйся, друг зритель, и к делу!

Ко разве же не полностью ныне ясно, что сфера чувств, круг личностного есть именно дело нашего теле- и киноискусства наряду с самым значительным и ответственным, чем ему назначено заниматься; что образ Джульетты не менее важен для нашей кинодраматургии восьмидесятых годов, чем образ женщины-завотделом.

И вот что приходит порой на ум: а не умерщвляют ли иные наголо выверенные картины сердца и мысли? Не здесь ли, в этом экранном бескровном, нравоучительном лимонаде возникают бациллы той грубости, черствости, бессердечия, которые никак не идут на убыль, невзирая на все заклинания? Не тут ли истоки бездушных портфельных глаз, базарной иронии над всем тонко чувствующим, рвущимся за пределы воскресных рыбалок и финских бань?

Вот и подошли мы еще раз к проблеме положительного героя.

Создать на экране восьмидесятых годов этот образ — значит увидеть и закрепить крайне многое, прихотливое, непривычное, противоречивое. Это значит связать воедино пафос и лирику, могучее и словно бы капельное, исследовать жизнь, а не дистиллированные частицы ее, специально изготовленные для осмотра. Писать для экрана затертыми красками уже нельзя. Воспрещено, как художнику и гражданину.

Герой — это десятки самых различных комнат. А мы за долгие годы побывали только в семи-восьми из них. Герой — это не тиражирование, а открытие, притом каждый раз. Это человек, а не игра в человека. А о человеке нельзя рассказать, тушуя девять десятых того, что кипит в его сердце.

Подошла черта, когда нравственность, честность, искренность, душевная чистота выходят в своем социальном значении на уровень самых важных, решающих общественных проблем. И круто сплетаются с ними.

Воспитывать искусством можно лишь эмоционально захлестнув, овладев сердцами. Это верно даже для школьных уроков. Что же тогда говорить об экране?

Отмечено известное снижение посещаемости зрителями кинотеатров. Не кажется ли, что одной из причин этого обстоятельства является истощение эмоциональности кинолент? Как плоско, длинно, холодно, я бы сказал, посторонне излагается (именно излагается) содержание (именно содержание) на экране многих и многих кинолент.

Ровное поле, не вскарабкаешься, не споткнешься. Между тем, как мне думается, в искусстве должен карабкаться и спотыкаться не только герой, но и зритель. Иначе он вял, вежлив и равнодушен и все хлопоты сценариста, режиссера, актеров впустую.

Захватить душу зрителя, ввести в его кровь микроб искусства! Без этой «болезни» все бездыханно, сколь бы ни соответствовал фильм расчетным правилам и указаниям. Как странно, что мы, так тщательно оценивая на разных этапах сценарий, столь мало думаем о его воздействии на эмоциональность восприятия. На силу его эмоциональной экспансии. Это, мол, не касается редакторских подразделений, у них дела поважнее. Им важна суть картины.

Но вне зрителя нет кино и, следовательно, сути фильма, сколь бы ни была широка его тема.

Он, конечно, неодинаков, наш нынешний зритель. Разный уровень восприятия, разные требования к экрану. Это следует иметь в виду, и не подразумевать под расхожим «зрители» нечто слитное, неразрывное, единое в своих похвалах и неприязни, как это делают временами, особенно те, кто привык подкреплять свое мнение суждениями неких туманных зрительских масс.

Разные люди,