Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

питерский воздух колебаниями в диапазоне примерно 20–15000 герц. Напирая на низкие частоты. Ну и портвейн по рубль тридцать семь, само собой, появлялся – куда ж без него? А язычки и без портвейна были заточены неслабо. И стихи пробовали на зубок. Если рифма у тебя хромает – мало не покажется. Так шел отбор – незаметный, но довольно жесткий. Может, и поэтому иногда попадалась будущая классика.

Анри Волохонский, к примеру, читал из поэмы «Дом и река». «То был зеленоглазый кметь / суровый воин бурь…» И суровый (увы, ныне малость подзабытый) стих про пресвитера Иоанна: «И вот пред ним возник / как тень на дне окопа / пресвитер Иоанн / чернее эфиопа» и т. д. А затем – Аввакум: «Он шел один, единственный как перст / единый перст страны тысячеверстной». Анри Гиршевич был невысок, сложен как гимнаст. Никакой бороды не было. А взгляд – был. Иногда даже слишком пристальный. Что-то такое было в этом взгляде…

Иногда заходил Алеша Хвостенко. Но чаще забегала Дуська, красавица, тогдашняя любовь Алеши. Пел ли Хвост что-нибудь? Очень сомневаюсь. Он только улыбался. Вот Леня Ентин, тот пел, и пел хорошо. Этаким актерским баритоном. Он пел русские народные песни. Одну я до сих пор помню: «Ох, не растет трава зимою, / Поливай не поливай, / Не вернуть любви ушедшей, / Вспоминай не вспоминай…» Или: «Любил он, забыл он, / Ко мне не идет, / Улыбок не дарит / И писем… писем… писем – не шлет».

Я не хуже любого другого понимаю, насколько бессмысленно пересказывать песню. Зачем же я это делаю? Не знаю. Песня-то уж больно замечательная. За душу хватает. И пел он хорошо. Забавный был человек, Леня. Как-то мы с Татой встретили знаменитую Элку Синагогу (Элла Липпа). Она к тому времени разошлась с Ентиным. Я же, как всегда, был не в курсе. Поэтому и спросил Элку: «А кто был твой муж?» Та махнула рукой: «Да так». Так, да не так.

Леня Ентин как-то навестил нас в Иерусалиме. Много лет спустя. Мы с Татой тогда работали в Национальной физической лаборатории Израиля. Он и Алексей давно жили в Париже. Леня открыл переплетную мастерскую, которую Хвост дипломатично называл «плетная мастерская» (это насплетничала Ира К., она побывала у них в гостях). Ент рассказал поучительную историю. Певец Гребенщиков исполнял «Город золотой» – ту самую песню, что сложил Анри Гиршевич, а пел Хвост. Без Алексея эти замечательные стихи так и остались бы текстом для знатоков. Тех немногих, кто ловит кайф от искусной метафоры. Только Хвост и лютневая пластинка открыли народу магию небесной канцелярии. Так вот. Местные деятели подбивали Алексея потребовать от певца отступного. Моральное право было на стороне автора и исполнителя. И Хвост живо отреагировал. Он так и сказал (в передаче Ента): «Этот Гребенщиков ведь певец. Поет и поет. Как птица. Тут уж ничего не поделать. Пусть себе поет». Это было очень в духе Хвоста.

Иногда появлялся Александр (Саня) Донде. Он же публицист Александр Кустарев. Он же комментатор Би-би-си Alexandr Glover. (Под конец жизни у него фамилий на двух Штирлицев бы хватило.) Саша развлекал народ на всю катушку. Судите сами. Вот его стихи, правдиво описывающие наш советский сюрсоциалистический быт: «Действительность похожа на коллаж, / особенно когда слегка поддашь». Или: «Наш паровоз вперед, вперед летит, / уже в купе становится нервозно, / и вот уж кто-то умный говорит: / бежим, бежим, пока еще не поздно. / Ведь пламя будет двигаться на нас, / и в страшных муках до смерти нас сгложет, / не думаю, чтобы огонь погас, / а потому спасайтесь, кто как может…» и т. д.

Или вот совсем другие стихи: «Прижатые к Уральскому хребту, / мы, москвичи, тамбовцы, галичане, / глотаем пыль и чувствуем во рту / невыразимо тяжкий вкус молчанья…» Саня был славный поэт, но довольно легкомысленно относился к своему дарованию. Он рано сбежал от всего светлого и прогрессивного. И после обычных эмигрантских мытарств попал на Русскую службу Би-би-си. И закончил свою службу местным тамошним начальником. Саня рассказывал: «Году этак в 1991‑м целая очередь из гэбэшных полковников стояла в предбаннике Би-би-си с целью продать хоть за сколько Отчизну».

Чеканные строфы мы слышали два-три раза в исполнении Кости Азадовского. Он тогда еще был юный шатен с пышной шевелюрой. И писал почти совершенные стихи. Но по своей природе был уже тогда настоящим ученым. И к своим стихам относился несерьезно. Может быть, и напрасно. А жизнь так распорядилась, что некоторые его стихи были включены в одно из первых собраний стихов Бродского.

Задумывались ли наши поэты о том, чтобы опубликовать свои тексты? Я думаю, это вполне естественное стремление для молодых авторов. Представить свои работы на суд почтеннейшей публики. Это если речь идет о настоящих талантах. А гаврики вроде меня, наверное, и сами не знали, чего хотели.

К счастью, я довольно быстро одумался (Тата помогла). И очень мне помогли трезвые афоризмы публициста Кустарева. Я стал изучать химию. И ушел в нее с головой. Химия для нас с Татой оказалась целым миром. Но это совсем другая история. А пока стихи, Питер, коммуналка. И шумные сборища людей, многие из которых стали теперь легендами Санкт-Петербурга.

2

Сейчас многие из этих неопределенных лиц (лицо неопределенных занятий) стали частью питерской легенды.

Первый, кто вспоминается, – это художник Элик (Леон) Богданов. Про него сейчас уже большая литература. Элик был, пожалуй, одним самых ярких представителей питерской богемы. Теперь она называется андерграунд. Питерский андерграунд, если кто еще помнит, был культурой, параллельной передовому социалистическому реализму. Национальному по форме и социалистическому по содержанию.

Интересно, это неформальное движение напоминало клубы первых христиан. Даже семантически. Вплоть до дословного перевода самого термина. Подумать только – подземное (течение?). С той разницей, что христиане в Риме прятались в катакомбах. А художники, музыканты, поэты, напротив, стремились к свету. Хотя работали, как правило, в котельных. То есть под землей. Как первые христиане. И не представляли никакой опасности для властей. Ну, в смысле не зарились на продуктовые наборы с просроченной финской колбасой. Не стремились отобрать дефицитные сардельки или, там, югославскую мануфактуру у передового отряда рабочего класса.

А Элик Богданов был из тех, кто не мог бы позариться на чужой кусок пирога. Он и свою-то скудную пайку раздавал направо и налево. Он был нонконформист (в точном значении этого слова). И ходил в драных джинсах. (Как это ни смешно, сейчас мог бы стать образцом конформизма.)