Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Для диска Леня Федоров нашел где-то в Вологде две деревянные статуи, очень похожие на нас. Однажды мы фотографировались в Нью-Йорке на фоне огромной работы Целкова, но не влезли в кадр. В Нью-Йорке живет Юлия Каган, молодая дама, которая попросила меня написать тексты на музыку всяких боссанов. Толя сделал аранжировки, и мы выпустили вместе пластинку «Белый дятел». Сейчас готовятся к изданию новый альбом «Три песни старца» и концертная запись из клуба «Барби» в Тель-Авиве. Пластинка «Последняя малина» была записана в 81‑м году в Лондоне, с парижскими цыганскими музыкантами. Сейчас ее выпускает в свет Олег Коврига, известный в Москве издатель.

– Как вы получили русский паспорт?

– Четверть века я жил во Франции и много путешествовал по всему миру. Год назад митьки пригласили меня на свой фестиваль, но мне не дали визу. Я получил отказ потому, что во Франции до недавнего времени проживал в статусе политического беженца. А в той бумаге написано, что гражданин не может появиться ни в одной стране из бывшего Советского Союза. Теперь я от него отказался, так как Путин даровал мне российское гражданство. Спустя 26 лет указом президента нашего, господина Путина, мне дали русский паспорт. Я хотел бы поблагодарить от своего имени президента Путина, Владимира Владимировича, за этот великодушный поступок с его стороны. Были всякие приключения, когда я терял документы, но сейчас, надеюсь, проблем с этим больше не будет. В первую очередь я приехал сюда, чтобы повидать своих близких друзей и внуков. Один из них у меня, оказывается, от Толи Герасимова. Зовут его Алексей, и родился он в тот же день, что и я, 14 ноября. Вырастет, как и я, Скорпионом.

– Что вы сейчас читаете, смотрите?

– Сегодня беллетристики я практически не читаю. Только энциклопедические издания, которые нужны для моей работы. Словари, энциклопедии, антологии. Я не очень люблю кино. Но мне удалось посмотреть на Западе несколько очень неплохих театральных постановок. Мне говорили, что в Москве сейчас очень оживленная театральная жизнь. В Париже я посмотрел с большим удовольствием постановку Анатолия Васильева «Амфитрион», для которой мой приятель Камиль Чалаев написал и исполнил прямо на сцене музыку.

– Сейчас многие художники стали писателями – Воробьев, Гробман.

– Не удается читать, не успеваю. Гробмана я много читал стихов. В последний год пишу автобиографический роман46, не знаю, когда его закончу. Буду писать, пока рука держит перо или карандаш. А как еще писать автобиографический роман?

– Надо книгу стихов собрать!

– Я кое-что отдал в Пушкинский фонд в Питере, они хотят вроде книжку сделать. Материала вообще много, и драма, и проза, и поэзия. Опубликована, наверное, двадцатая часть. Но куда торопиться? Вот я дал Коле Охотину из ОГИ свои альбомы отсканировать, и куда-то он исчез. А он мне должен и книжку, и деньги за нее!

– Можно публиковать частями.

– Я это, в общем, и собираюсь сделать. В «Новый мир» Юра Кублановский взял подборку стихов. Может, напечатал уже?47

– Антона Козлова читали?

– Я читал стихи Антона Козлова. Неплохие, но непроникновенные стихи. Не цепляют.

– Аудитория у поэта всегда меньше, песни слушают многие.

– Это верно. Я так умею зашифровать свои стихи, что никто не догадается, про что они написаны. Но это не самоцель. Я могу это сделать, но не стремлюсь к этому. Я стремлюсь к абсолютной доступности своих стихов. Другое дело, что стремлюсь я и к расширению смысла, и к сближению понятий, далеких друг от друга, и это не всегда становится понятным. И читателю придется потрудиться, чтобы понять мои тексты.

– Как вы открыли свой клуб на рю де Паради?

– В Париже я организовал в собственной мастерской театр, который назывался «Симпозион». Варьете, где каждый четверг мы с друзьями исполняли музыку. Выступали Алексей Светлов, Леша Айги, Веня Смехов, Вероника Долина, покойные Генрих Сапгир и Игорь Холин, африканцы и так далее. Существовал он довольно удачно в течение пяти лет. Сегодня клуб закрылся, и я совершенно не уверен, что мы получим его обратно. Мы все исправно платили, за свет и телефон, но дом поставили на капитальный ремонт, и мне не продлили контракт. Пока я работаю дома и делаю в основном небольшие коллажи, акварели – то, что можно делать в небольшом пространстве. Вообще, у меня все получается. Но иногда бывают огорчения, как с закрытием клуба. Но теперь я даже рад, что так получилось. Надо сказать, что я чрезмерно устал за эти пять лет – быть хозяином тяжело. Я был единственным ответственным человеком, который взял на себя ведение дела.

– Помню там Новый 2000 год. Было абсолютное перемещение в Москву 75‑го года – тетки в шубах, водка, селедка, склоки.

– Когда я приехал в Париж, существовала еще первая эмиграция, которой сейчас практически нет, все старички уже находятся в лучшем из миров. С послевоенной, второй, эмиграцией у меня никаких практически контактов не было. Третья, моя, эмиграция – это целый круг художников, артистов, писателей, поэтов, которые в 70‑е годы покинули или были вынуждены покинуть Россию – как Бродский, Галич, Виктор Некрасов. Я причисляю себя к ним. Те, кто приезжает теперь, – не эмигранты, а просто люди авантюристического настроя, ищущие интересной и легкой жизни, простых заработков. Не всегда это удается, многие опускаются до крайне низкого уровня. Их стало много с тех пор, как стало возможно просто получить визу и приехать. Но даже и сейчас многие приезжают незаконно, переплывают какие-то реки вплавь или горы переходят. К сожалению, мне приходилось с ними часто сталкиваться в своем клубе.

– Расскажите про скваты!

– Скваты – одновременно грустная и веселая история48. В основном я использовал их как возможность работать в большом помещении, как мастерскую – жить у меня было всегда где, а работать негде. Кроме того, во всех скватах я всегда устраивал театральные представления и прочее. Русского засилья там не было. «Арт-клош»49 был уже позже. На рю Жюльетт Додю в конце концов оказался русский скват, и мне это больше нравилось, потому что не было разногласий. Потому что все-таки в интернациональных компаниях всегда существуют какие-то трения, недопонимания. А с русскими всегда можно договориться. Но разваливались скваты не из‑за внутренних разладов, нас просто выселяли через суд. Это можно оттянуть – иногда на больший срок, иногда на меньший. Скватов таких было довольно много, штук пять, до тех пор пока я не поселился у себя в «Симпозионе».

– «Хрустальный дворец» – что было за