Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— Лес-то под корень зрубили, — вставил Егорка, который ехал чуть позади. — Просеку барону сдали в аккурат по ниточке. Теперь на этих шести верстах хоть трава не расти, хоть черти крестиком крестись.

— Трава-то вырастет, — хохотнул Корней, сильнее вздернув свое левое надбровье, — Только таперича Митяю нашему в Грозной пушку точно не выдадут. Ему бы бабу какую охмурить после месяца в грязище, да боюсь, от его запаха вся честная компания из крепости в Сунжу попрыгает. Ты, Митяй, воняешь ноне, как та коза моздокская, которой ты стихи читал.

— Да тьфу на тебя, пустобрех! — обиделся Митяй, — Я в бане выпарюсь, чарку водки приму, усы расправлю — и вся Линия у моих ног лежать будет. А пушкари… пушкарям я махорки отсыплю. Пущай свои дула чистят.

Казаки дружно и хрипло загоготали, и даже угрюмые артиллеристы, толкавшие соседнее орудие, ухмыльнулись в засаленные усы.

На первом же крупном распутье второго дня пути, где дорога раздваивалась, колонна начала редеть. Первыми отделились драгуны, часть егерской пехоты и обозы с самыми тяжелыми ранеными — теми, кому требовался покой, уход и длительное лечение. Их направляли на северо-запад, к Горячим Водам — небольшому поселению у подножия горы Машук, где из-под земли били целебные минеральные источники. Местные лекари славились умением затягивать самые страшные раны.

Теперь, во время войны, при источниках вырос огромный лазарет — десятки палаток и бревенчатых времянок, в которых стонали искалеченные солдаты. Место это еще не имело громкого имени — лишь много позже назовут его Пятигорском, — но уже тогда, в 1822 году, оно было известно каждому кавказскому ветерану.

— Значит, везем на Горячие Воды? — переспросил подлекарь, которому поручили сопровождать израненных людей.

— На Горячие, — подтвердил Дмитрий, глядя на уходящие повозки. — Там лекари толковые, штаб-лекарь Федор Конради дело свое знает. Да и источники, говорят, силу возвращают. Моих людей береги, служивый.

— Дай-то Бог, ваше высокоблагородие, — вздохнул лекарский помощник и, хлестнув лошадей, направил головную телегу на развилку.

Следом, на следующий день, отделился еще один обоз в сопровождении казачьей полусотни, пехоты и отряда с самим полковником фон Краузе. Полковник, спешивший лично явиться в интендантство ради распределения крупных казенных сумм, выделенных на экспедицию, держал путь на север, к Ставрополю, где располагался огромный по меркам Кавказской линии военный госпиталь. Ставрополь считался глубоким тылом, до него горцы не добирались, и раненые, попадавшие туда, имели наибольшие шансы выжить. Но путь предстоял долгий — не меньше двух недель, — и многие из тех, кого грузили на телеги, не доживали до конца перегона.

— Ставропольские, — пробормотал Звонарев, глядя вслед уходящему отряду. — Счастливые. У них там чисто, сухо. И бабы, говорят, жалостливые. Выходят.

— Выходят, — подтвердил кто-то из солдат. — У меня кум там лежал после Кубанского похода. Говорил — как в раю. Только кормят плохо.

— Кормят везде плохо, — вздохнул Звонарев. — Лишь бы не добивали.

К вечеру четвертого дня колонна миновала небольшую крепость — мрачное, приземистое укрепление, стоявшее на перекрестке дорог, охраняя подступы к Сунже. Здесь оставили едва живые, израненные горстки ширванцев и кавказских гренадер, обглоданный до пары десятков сабель эскадрон Хомутова и раненых — тех, кто уже не мог продолжать путь, но был достаточно крепок, чтобы выжить в полевом лазарете. Солдаты едва держались на ногах, покачивались от изнурения, но упрямо цеплялись за каменистую землю, не желая падать перед гарнизоном.

Лазаретный фельдшер, пожилой, усталый человек с трясущимися руками и красным носом — свидетельством давней и безнадежной войны с зеленым змием, — принял прибывших безропотно. Старик лишь тяжело вздохнул и пробормотал что-то о том, что мест в лазарете давно нет.

— Ничего, — отрезал ему Хомутов, командовавший разгрузкой. — Потеснятся. Им не привыкать.

Ночевали в ущельях и на пологих холмах, под открытым небом. Костры разводили только там, где местность была открытой и горцы не могли подобраться незаметно. Солдаты, измотанные до предела, падали на землю и засыпали мгновенно, не успев даже скинуть ранцы. Часовые, назначенные в караул, стояли, пошатываясь от усталости, и всматривались в темноту. Там по-прежнему — то ближе, то дальше — слышался гортанный вой. Горцы не отставали. Они шли следом, как тени, и их заунывные голоса преследовали колонну на всем пути.

— Суки… все неймется им, — проворчал Митяй, сидя у костра на очередном привале. — Месяц нас терзали — и все неймется. Ну что за народ такой? Неужели нельзя хоть ночь поспать спокойно?

— Они не спят, — ответил Егорка, не поднимая глаз от штуцера, который в очередной раз протирал ветошью. — И нам не дают. Это у них тактика пластунская — измором брать. Чтобы мы сами в этой грязище сдохли.

— Не дождутся, — сплюнул Митяй.

А в следующее мгновение, набрав в измученную грудь побольше воздуха, он вдруг зычно, наотмашь заорал прямо в чернильную тьму зарослей:

— Эй, чечены лесные! Чижики подкустовые! А ну ловите от донского казачества, пока кремень не присох!

И, ухмыльнувшись в сивый ус, Митяй выдал хлесткую, старую солдатскую частушку, звучно хлопая себя ладонью по колену в такт рубленому ритму:

— Наш ермоловский штабист

В Тифлисе девок тискает,

А егерь в просеке гнилой

Мандавошек тискает!

Казак шашкой машет лихо,

Егерь штыком колется,

А черноголовый в страхе

За кустами молится!

Генерал наш на паркете

Орденами хвастает,

А чечен по горам

Без штанов затасканный!

Вылезай, лесной разбойник,

Наш булат не праздный,

Будем мы табак делить

Да какать в канаве грязной!

Голос старого казака раскатисто пронесся над притихшим ущельем и увяз в глухой, непроходимой чащобе. На мгновение повисла звенящая, мертвая тишина. Было слышно только, как хмуро трещат лагерные костры, да где-то там, в кромешной темноте кустов, послышался быстрый, глухой шорох и гортанный, торопливый шепот — кто-то из горцев, знавших язык, лихорадочно переводил другим чеченцам казачью непотребщину.

Прошла долгая, натянутая как струна минута. И вдруг из самой темной, леденящей глубины кустов раздался сперва одиночный, а следом — дружный, громовой гортанный хохот. Чеченцы в засаде хохотали до упаду, ухали, хлопали по ложам своих тяжелых ружей. Из тьмы высунулся злой, веселый голос, крикнувший по-русски с сильным акцентом:

— Вай, казак! Хорошо поешь, мамой клянусь! Твой генерал — шакал, наш старшина — еще хуже шакал! Стрелять и орать не будем до рассвета, спите спокойно! Давай еще одну, про интендантов давай, урус!

Егорка, хмуро протиравший штуцер ветошью, вдруг не выдержал и коротко, хрипло фыркнул в седые усы, а за ним со смеху повалились в грязи и остальные измотанные