Ты опоздал, любимый - Юлий Люцифер

Я ничего не ответила.

Потому что именно это я и чувствовала с самого утра.

Что трещит не просто помолвка. Не просто прошлое. Трещит образ меня самой — той собранной, устойчивой женщины, которая якобы уже все пережила и теперь умеет жить правильно.

А если эта версия рухнет, кто останется?

Телефон снова загорелся.

На этот раз Данил не писал. Он звонил.

Экран светился его именем, и я уже чувствовала, как в груди поднимается знакомое — тяжелое, жаркое, опасное. Даже не чувство к нему. Реакция. Как ожоговая память кожи.

Полина посмотрела на экран и тихо присвистнула.

— Даже не думай, — сказала она.

Я смотрела на телефон.

Гудок.

Еще.

Еще.

Палец завис над экраном.

Не ответить — значит, оставить в себе еще одну дыру.

Ответить — значит, снова открыть дверь туда, где мне и без того уже тесно от боли.

Вызов оборвался.

И почти сразу пришло сообщение.

Я не дам тебе остаться с этим одной. Даже если ты меня ненавидишь.

Я читала его и чувствовала, как внутри сталкиваются две правды.

Одна — взрослая, холодная, трезвая: ты уже оставил меня одну однажды.

Другая — более старая и страшная: он все еще тот, чьи слова попадают слишком глубоко.

— Удали, — сказала Полина.

— Не могу.

— Почему?

Я подняла на нее глаза.

— Потому что какая-то часть меня все еще хочет услышать от него то самое невозможное объяснение, после которого станет легче.

Полина долго смотрела на меня.

— Его не существует, Лер.

— Знаю.

— Но хочешь поверить, что существует.

— Да.

И это было, пожалуй, самое честное признание за утро.

Не в том, что я люблю его.

Не в том, что хочу вернуть.

А в том, что какая-то моя глубинная, раненая часть до сих пор надеется: может быть, найдется такая правда, после которой вся боль прошлого сложится в смысл и перестанет меня жрать изнутри.

Но таких правд почти не бывает.

Бывает только человек, которого либо выбирают, либо нет.

Данил меня не выбрал.

Даже если мир тогда был сложнее, страшнее и грязнее, чем я думала.

Полина встала, собрала чашки и поставила их в раковину.

— Сегодня ты никуда не едешь, никого не спасаешь и не принимаешь больших решений, — сказала она. — Лежишь, ешь, дышишь. Максимум — душ и чистая футболка. Поняла?

— Да, мам.

Она развернулась ко мне с деревянной лопаткой в руке.

— Не шути так. После вчерашнего это оскорбление.

Я все-таки рассмеялась. На секунду. Настояще. И тут же поняла, как сильно устала.

Когда Полина ушла в магазин за продуктами — разумеется, потому что, по ее версии, у меня дома «холодильник эмоционально пустой, а это уже диагноз» — я осталась одна и подошла к окну.

Внизу шли люди. Кто-то тащил пакеты, кто-то говорил по телефону, кто-то вел ребенка за руку. У всех были свои жизни, простые и сложные, но с виду — цельные.

А моя вдруг расползлась на две мужские фигуры, одну материнскую ложь и женщину в зеркале, которая больше не была уверена, что знает себя.

Я коснулась кольца.

Потом убрала руку.

Нет. Не сегодня.

Сегодня я слишком близко стояла к краю, чтобы делать символические движения.

Вечером Артём привезет суп.

Данил снова попробует войти в мою жизнь словами.

Мать, возможно, будет писать и звонить.

А я…

Я впервые за долгое время должна была не выбрать мужчину.

А выбрать, в каком из своих чувств я больше не хочу жить.

Глава 7. В тот день ты не выбрал меня

К вечеру я успела сделать ровно три полезные вещи: принять душ, переодеться в мягкие серые брюки и белую футболку, и съесть еще полтарелки супа, который Полина сварила с видом человека, не признающего моральных кризисов без нормального бульона.

Все остальное время я просто существовала.

Лежала. Сидела. Смотрела в потолок. Смотрела в телефон. Не отвечала матери. Не открывала сообщение Данила. Один раз попыталась почитать что-то по работе и через две минуты поняла, что уже в третий раз перечитываю одну и ту же строчку и не понимаю ни слова.

Иногда боль не драматична. Она не всегда выглядит как крики, слезы и разбитая посуда. Иногда это просто невозможность собрать голову в одну точку. Как будто внутри тебя кто-то вытряхнул ящик с документами, и теперь все важное лежит вперемешку: любовь, стыд, злость, благодарность, вина, память, голоса.

В половине седьмого раздался звонок в дверь.

Не телефон. Именно дверь.

Я застыла посреди кухни с чашкой в руках и сразу поняла: это он.

Не Данил — тот бы написал, позвонил, потом снова написал, как человек, привыкший брать нахрапом и только потом думать, имеет ли право.

Артём.

И от одного этого знания во мне поднялось такое сложное, почти невыносимое чувство, что я на секунду прикрыла глаза.

Потому что я была не готова к нему.

Не к мужчине как таковому. А именно к нему — спокойному, собранному, нормальному. К тому, кто, скорее всего, и правда просто привез суп. И не более.

Я подошла к двери, не заглядывая в глазок.

Открыла.

Он стоял на пороге с бумажным пакетом в одной руке и второй, поменьше, в другой. Без пальто — только в темном свитере и светлом пальто, расстегнутом на груди. Волосы чуть растрепал ветер. Лицо было усталым, но не напряженным. Ни упрека, ни ожидания объяснений.

И именно это почти добило меня.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Я обещал суп.

Я посмотрела на пакет и вдруг чуть не рассмеялась — не от веселья, а от абсурдности человеческой жизни. Один мужчина врывается в прошлое с фразой «нам нужно поговорить», другой приезжает с супом и, кажется, от этого становится опаснее для моего сердца, чем все слова мира.

— У меня уже есть суп, — сказала я, чтобы хоть что-то сказать.

— Хорошо. Тогда у меня еще хлеб, нормальный сыр и чай, который Полина, скорее всего, считает недостаточно трагедийно-целебным.

Я все-таки улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Он заметил. Но ничего не сказал.

— Впустишь? — спросил Артём. — Или мне соблюсти обряд и оставить еду у двери, как раненому лесному зверю?

Я отступила.

— Заходи.

Он вошел, медленно снял обувь, повесил пальто так аккуратно, словно находился не в квартире женщины, с которой вчера чуть не обручился, а в пространстве, где лишнее движение тоже может причинить боль.

На кухне он разобрал пакеты: контейнер с супом, батон, сыр, мандарины, ромашковый чай и почему-то шоколад.

— Шоколад зачем? — спросила я.

— Не знаю, — спокойно