После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

Они «шмыгнули» еще по одной. Тема молчал.

– Знаешь, я тебе как филолог филологу…

– Я историк…

– Один хрен!.. скажу. Мы не выбрали свободу, мы просто вернулись к старым хозяевам. Да-да, у нас до сих пор гордятся немецкими фамилиями. А знаешь почему? Право первой брачной ночи. Слыхал? Все это эстляндское рыцарство просто напросто отдавало под венец своим хуторянам уже порченых девок.

Они, конечно, быстро поменяли свои немецкие фамилии на эстонские в 20-е годы прошлого века, все эти айнбунды и мартсоны стали ээнпау и мере. Но сегодня опять превращаются в вербергов и кляйнов и гордятся, что его бабушку первым имел не дедушка, а старый Кляйн. С этим и в Германию едут, даже пытаются натурализоваться…

– Мне, как историку, это очень интересно, Питэр Тойвович!

– Тема, зови меня просто Питэр. А то как-то ухо режет. Меня уже тридцать лет никто Тойвовичем не называет… Так вот, это давняя история, мертвая, а ты, историк, смотри – не проспи историю сегодняшнюю, живую.

Не проспи свою страну, как я проспал свою. Машеньку не проспи! Она еще живая, еще не набралась от этих… Ты никогда не задумывался об их фамилии? Ромаядины? Откуда она происходит?

– Не знаю, Питэр, но Августа Владленовна в ней точно слышит «Рому», то есть Рим… Ну а себя, разумеется, видит римской матроной…

– Скажу тебе, как филолог… историку: скорее от Ромуальда, Ромуальдины. Просто какая-нибудь паспортистка или переписчик недорасслышали или не поняли, да так и записали.

Есть такая смешная история с Ильей Ильфом, одним из авторов «Золотого теленка». Прибегает к нему в «Правду» старый еврей и просит помочь: в советских паспортах появилась графа «национальность», и на вопрос паспортистки о национальности этот старый еврей ответил «иудей», по привычке. В Российской империи записывали вероисповедание, а не национальность. А она не расслышала, возьми и запиши ему: национальность – индей.

– И что Ильф?

– Ильф молодцом, взял тушь и недрогнувшей рукой дописал старику в паспорте: индейский еврей…

Они дружно расхохатались.

– Так вот, фамилия… Ромаядины… Знаешь, что значит roomajad по-эстонски? Рептилия… Не знаю, может, из Эстляндии они ее и привезли, но то, что это рептилоиды, – точно! Слыхал про рептилоидов?

– Вы сейчас серьезно?

– Сам думай… Кстати, ведь Машенька твою фамилию взяла?

– Да…

– Вот и славно, фамилия жены отвечает на вопрос «чья?», и если она папина или мамина, то не мужнина… Проходили уже, хватит! Закончились Ромаядины!

Посидели они с Питэром в тот вечер хорошо, старому профессору и постелили на кухне, как в былые времена…

Ну не ехать же ему было к Августе Владленовне.

* * *

Этот разговор Темыч вспоминал не раз.

Отношения его с тещей достаточно быстро стали похожи на клинч в боксе, когда уже нет сил бить соперника и его просто держат за руки, прижимая к себе.

Машенька от этого страдала и ходила за советом к священнику в свой храм.

Крестилась она, как и мать, подражательно. Та за мужем, эта за мамой.

Но верила искренне. Также искренне совмещая евангельскую проповедь о чистоте со случавшимися время от времени «отношениями».

Кто тут больше был виноват – она или молодой модный батюшка, который говорил ей, что «главное в жизни – самореализация», неизвестно.

Настоятель храма тоже был из «бывших», из таганской интеллигенции. Поэтому Августа Владленовна, поменявшая не один приход в поисках комфортного вероисповедания, в конце концов и прибилась сюда. И дочь привела.

Когда Артем впервые вошел в их храм, он привычно глазами поискал икону Царственных мучеников – и не нашел.

Несмотря на все свои семейные неудачи в прошлом (а может, и благодаря им), Тема в вере был тверд. Воцерковился он давно и самостоятельно, несколько десятков лет назад.

И многое в церковной жизни понимал четко.

Отсутствие иконы Царственных мучеников или хотя бы одиночной иконы Царя-мученика Николая почти всегда свидетельствовало о том, что приход не совсем русский. Что настоятель – или «многонационал», или модернист, сторонник служб на русском языке, а не на церковно-славянском, в проповедях, как правило, говорит не о Святой Руси и русском народе, а о «народе Божьем», христианах во всем мире и духовном самосовершенствовании.

С началом СВО наиболее известные проповедники самосовершенствования и непротивления мирскому злу сделались отъявленными пацифистами, а вскоре и вовсе откочевали на Запад; запрещенные в служении здесь, там они быстро растеряли все свое непротивленчество, обвинив и Россию, и русскую Церковь в агрессии. С соответствующим допущениями и выводами для воюющих против нее.

Поэтому перед отправкой на фронт Артем поехал к своему духовнику в Белев, за благословением и советом.

Настоятель одного из храмов в Белеве, отец Владимир, принял Темку в самые тяжелые его годы, годы развода и крушения надежд на нормальную человеческую семью. Когда Темка завяз в деревне и, кроме рыбалки, пилки дров и вечернего чтения классики, ничего не хотел знать и видеть.

Батюшка был немного старше Артема и прошел весь полагающийся путь искреннего и деятельного русского священника, пришедшего в Церковь в 90-х: от неуемного миссионерства и младостарчества в начале пути до смиренного созерцания и твердого стояния в отеческой вере ко времени обширной седины в его некогда однотонных смоляных волосах и бороде.

– Не могу, не могу, отче! Все, все совершенно другое! Она ненавидит все русское, наш народ, нашу деревню! Не читала русских стихов, русских книг! Всю жизнь в «Иностранке», внутри Бульварного кольца, носились с каким-нибудь переводным третьеразрядным Джонсоном или Клаусом как с писаной торбой. Ни про Белова, ни про Распутина даже не слышала… Всю жизнь безделушками прозанималась, а сейчас ненавидит все русское: власть, страну, народ. Меня… Какие-то они другие! И в самом деле – рептилоиды.

Отец Владимир слушал, как-то очень зряче улыбаясь, как будто был не вне, а внутри того, что рассказывал Темка.

– И все-таки ее надо любить… – и, увидев, как Артем покривился, продолжил: – Сам посуди, если есть Бог, значит, нет ничего случайного. Значит, она тебе послана. Не для радости, не для помощи…

– Какая там помощь!

– Вот… А для любви. Чтобы ты научился любить. По-настоящему. Как Христос, который любил даже сотника, пронзившего Его копьем. И умер за него. И спас.

Тема уныло кивал головой:

– Все понимаю, отче! Все правильно, но она все время ссорит нас с Машей, все время выносит ей мозги, что муж у нее не такой…

– Знаешь, Тем (батюшка редко его так называл, только в самые