После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

доверительные минуты), была у меня одна… даже не знаю, как сказать – прихожанка не прихожанка, а скорее даже духовная дочь, хотя и исповедовалась мне только однажды, перед смертью…

Девятьсот восьмого года рождения. Давно уже преставилась, Царство ей Небесное!

Так вот, привезла ее приемная дочь из Москвы сюда на лето, на дачу. Как и ты, купили здесь неподалеку домик, правда, с газом. И приезжали на лето.

Приемная дочь, та верующая была, приехала к нам в храм, попросила домик освятить.

Ну я собрал все, что нужно, требник там, святой воды, кропило, и поехали.

Приезжаем – лето, жара, сушь стоит. Сидит на крылечке женщина, седая, старая, но бодренькая. Курит «Беломор».

Взглянула на нас:

– Привезла-таки попа? Ну делай, что знаешь. Если уж секретарь обкома и член Политбюро по телевизору крестится (это она про Ельцина), то и нам не отвертеться.

И ушла на взгорок, место там такое над Окой вольное. Пока я дом святил, там сидела.

Ну окропил я все, как полагается, выгнал духовную плесень из углов (в доме местные пьянчужки и молодежь собирались, пока его москвичи не выкупили), рука устала, изгадили жилище здорово, прямо чувствовалось…

Дочь ее стол накрыла, мачеху позвала, меня.

Сели.

– Наливочку будете? – спрашивает дочь?

Мама Роза (Розалия мать звали) чуть не прыснула:

– А куда ж он денется? Главное, чтоб крест наперсный не пропил (это она из фильма «Место встречи», пошутила, значит).

Вижу, дочери неудобно жутко. Сам тоже шуткой:

– Не пропью, матушка, не беспокойтесь. Я не запойный. Здоровье не позволяет.

Ну посидели, да и поехал я. Забыл и про нее, и про дочь. Потому как не прихожане, а захожане они. Зашли в храм и исчезли, всех не запомнишь.

Но телефонами обменялись.

И вдруг через год звонит мне эта Ольга, плачет: «Отец Владимир, приезжайте, пожалуйста! Мама Роза очень плоха, хочет исповедоваться!»

– Что ж, – говорю, а сам злюсь, – в Москве священников совсем не стало? За двести верст вызываете?

– Нет, – говорит, – возила ее на службу в нашу церковь, мать посмотрела и уперлась: «Буду исповедоваться только белевскому попу!» Мы вам все оплатим, только не мешкайте!

Ну, думаю, может, это и каприз, а все ж Бог меня туда зовет, случайностей же не бывает. Поехал.

Приезжаю, а там чудеса! Розалию Борисовну не узнать! Была такая, как тебе сказать, пламенная революционерка, несгибаемая, с беломориной в зубах. Лицо, как пергамент, морщины и складки – хоть сейчас скульптуру фурии Революции лепи. Когда видела Путина по телеку, тогда он директором ФСБ стал, цедила: «И это чекист?»

А тут – лежит бабулька, седая, глазки в гусиных лапках, радуются. За руку держит бабу Веру, соседку, которую всю жизнь презирала. Баба Вера была, скажем так, диспетчером подъезда, все про всех знала, всем готова была помочь. Участковый ее ценил как никого. Из деревни. Раньше в каждом подъезде такие бабульки были, теперь не сыскать…

Так вот, пошла эта Роза зимой за сигаретами да и подвернула ногу на выходе, подскользнулась. Упала и лежит. Потом выяснилось – шейку бедра сломала.

Вечер, уже поздно. Фонарей нет. На дворе 90-е, люди норовят побыстрее за кодовый замок проскользнуть. Тут замарашка какая-то лежит в допотопном облезлом пальто. Думают, алкоголичка какая-нибудь или еще хуже.

Одна баба Вера выцелила ее своим орлиным взором (жила, как и полагается таким бабушкам, на первом этаже), выбежала на улицу, скорую вызвала. Короче спасла Розалию Борисовну, замерзла бы бедная на снегу.

И потом в больницу к ней ходила, беляши носила.

Это сейчас протезируют, и через полгода человек побежал с железкой в ноге. Тогда только за границей такие операции делали. А старая большевичка миллионов не накопила, не того закала была женщина.

Через какое-то время стала она отекать от неподвижности, потом инсульт ее ударил, курить строго-настрого запретили, и она как-то легко бросила. Зато полюбила говорить про прошлую жизнь с бабой Верой. Та аккуратно навещала Розалию Борисовну. Обе хлебнули в прошлой жизни по полной, но обе же и сходились в том, что прежняя жизнь была не в пример лучше нынешней.

Баба Вера первой и поняла, что отходит Розочка потихоньку. Доцветает. Уговорила новую подругу исповедоваться.

Тут я и приехал.

Что я тебе доложу: была Роза из выкрестов, крестили ее в детстве. Своего крещеного имени она не помнила, католических Розу и Розалию мы, разумеется, не признаем.

Но раз крестил батюшка младенца, значит, и имя было, и Ангел-Хранитель шел с ней по жизни. Хоть и ужасался этой жизни…

Исповедовалась она мне истово, со слезами. Я так понимаю, что, когда она плакала, – стояла у нее перед глазами баба Вера, ей, а не мне, получается, она исповедовалась.

Пересказывать не буду, тайна исповеди. Но покомиссарила она люто, в конце 20-х – начале 30-х прошлась черным смерчем по Кубани с партактивом и продотрядами.

Тех, кого не разказачили и не выселили, – голодом вымели с земли, последнее зерно, семенное, для сева, выгребали. Многотысячные станицы пропололи так, что пришлось заселять приезжими со всего СССР.

Ну в 37-м, понятное дело, за это все ответить пришлось – поехала на Колыму, отсидела свое. Потом Хрущев, реабилитация, разрешили вернуться в Москву.

На пенсию пошла из Дома пионеров, заведовала там идеологической работой со школьниками.

Посмотришь, аккуратная интеллигентная женщина, пожилая, прямая и сухая, как жердь, немногословная (я давно заметил, кто лагеря в молодости прошел или даже просто в армии послужил (нормально, конечно, два или три года) – крепче комнатных своих сверстников. Как росток, который морозом не прибьет, а только крепче делает).

И вот идет она по улице в темном платье, с кожаной сумочкой из 70-х, а в душе такой ад полыхает!

И что же? Смирилась. Смирилась до бабы Веры! Ее одну слушала, в рот смотрела…

Дело к Пасхе шло. На Святой и отошла.

Не дано нам знать, как судил ее Господь. Но исповедовалась она, как мало кто на моей уже долгой пастырской памяти.

И Господь ее простил, я думаю. Ради бабы Веры…

Если уж гонителя Павла простил и «не оставил еже бе», то и для нее – не без милости Христос!

Такие дела, Артем. Вот тебе и «рептилоиды»…

А на войну иди с Богом! Вижу, как измаялся ты за эти годы, что Донбасс полыхает.

Позвали – иди!

Они не против России, они против Христа, против человека вообще восстали. Это ж целый Содом на нас ополчился!

Вот тебе мое благословение! Ангела-Хранителя тебе, воин Артемий!

С Богом!

* * *

Квадратная «тарелка»