Очень Лысые Горы - Мария Кимури

— в первый раз она плакала целиком, в согласии, отталкивая тех, кто мешал. Ощущение чужого, непослушного тела-оболочки растаяло — это она, она здесь зарылась в подушки. Ее эти тонкие руки. Неважно как, ее и все.

И только ее отпустило — навалилась слабость. Комната поплыла вокруг, как в детстве при гриппе. Да твою ж холеру! А скафандр таки с дефектом…

— Пить, — сказала она хрипло.

Ковшик снова возник. А женщина в фартуке приложила ей ладонь к щеке, ко лбу и охнула.

— В жар бросило. Ты, простыню намочи, быстро. Уксус подай, — распорядилась она.

Рина послушно дала себя отвести в кровать и растереть. Меньше вопросов, больше времени подумать.

Главное говорят на русском, утешила она себя. А не каком-нибудь, прости Эру, голландском или норвежском. Или исландском, вот была бы жесть. Хотя в Исландии небось разгар нищеты и вообще никаких дворцов с ква-квассицизмом…

Думать стало нелегко — именно когда пора бы успокоиться, все вокруг накалилось. Вроде и жар не очень сильный, а комната уже поплыла. Тело заныло, полулежать на мягком и проминающемся стало жарко и неудобно. Ее все укрывали, давали пропотеть, обтирали и укрывали снова.

…К тётке в фартуке обращались — Авдотья Никитична. Две девчонки, постарше и помладше, которыми она распоряжалась — Дуня и Феня, и у них платья штопаные. Ещё появлялась бабулька с советами. Несколько раз заглядывала в высокую дверь темноволосая девица в розовом платье, ахала и исчезала. Пару раз снаружи звучали голоса мужчин — тот дедовский, и ещё один.

Все равно делать было нечего, кроме следить и запоминать.

…в смысле, совсем нечего.

Она раз за разом думала — надо взять хоть какую книгу со стола. Встать и взять. Встать. Что-то ломалось на этом "встать", тело делалось ещё тяжелее, и сама мысль об этом сбегала из головы. Видно, недостаточно хочется, думала она рассеянно-злобно. Феня все подходила, предлагала питья, меда, ещё что-то — от мысли о еде мутило.

Потом она заснула кое-как — неровно, проваливаясь в беспамятство и просыпаясь от дрожи несколько раз. А один раз — от крика, и потому что опять на нее рушилось крыльцо. На столе горела свеча, рядом на стуле то появлялись, то исчезали девицы, временами ей казалось, что она в больнице, где валялась с ротавирусом на первом курсе, со старыми газовыми лампами, противно и бесконечно мерцающими по ночам. Как тогда, она затаилась в злосчастном непослушном теле и ждала.

Ночью ее обтерли в четвертый раз, а утром в пятый — и вдруг от вони уксуса сделалось, наконец, легче. Ее переодели в чистую рубашку, потом Феня снова принесла питья — и в голове наконец щелкнуло. Со звоном. Вот что значит — одной жить. Без слуг и сенных девок.

— Феня.

— Что желаете? — встрепенулась та.

— Книгу… подай.

— Какую изволите?

Да чего мелочиться.

— Собери все, что есть на столе. И поставь у кровати, — на всякий случай она не стала говорить "пожалуйста". Скорее всего, девица этого бы не делала.

Феня заметалась. Нахватала сперва книги в охапку, положила на пол, потом только притащила стул с подлокотниками, мягкий, и кое-как сложила на него. Какие-то бумаги при этом рассыпались, Феня бросилась их подбирать, сложила тоже на стул.

В этом месте Рина будто раздвоилась, к сожалению, не так романтично, как это в книгах описано — а ужасно неудобно. Одной частью себя, более телесной, что ли, она видела нелепую испуганную девчонку, и жаль ее стало до боли. А другую ее часть, которая видела слуг только в ролевых играх, где эту роль играли если не с удовольствием, то хоть не из-под палки, да ещё клинерш из службы уборок в более жирные времена, на несколько мгновений кинуло в дикое раздражение.

Вот так и понимаешь иногда барей, которые ейной, то есть сельдейной, мордой начинают кому-то в харю тыкать…

"Стоять, барыня. Не будем приближать заслуженную революцию. Пока что".

Спрашивать, чего девчонка испугалась, тоже не стоит пока. И вообще, чем меньше говорить, тем лучше.

Хотя это и было несложно: от нескольких слов устала, будто рюкзак тащила. Господи, что за тело дурацкое мне досталось?

Да буквально, Господи, что за шутка, честное слово…

Отдохнув, она посмотрела на книги в стопке. Сверху лежало Евангелие. Красивое такое, глубоко антикварное Евангелие в переплете из мраморной бумаги, с корочкой из кожи с золотым тиснением. Потертое несколько, но почти новое по сравнению с виденным в музее и на фото.

— Спасибо большое, Господи, — пробормотала под нос. И вздрогнула, не услышал ли кто. Твою ж мать. Тьфу, и это чуть вслух не сказала!

Придется отучаться.

А то как выругаешься вслух, барышня с крепостными, так все офигеют и потащат из тебя бесов изгонять в лучшем случае. Придется каждое "блядь", "охуеть" и "твою мать" заменять на "О, Господи" и "Господи, прости".

Твою мать.

Мать.

Стоп-стоп-стоп, сброс. Даже не думай.

И она взяла книгу — рука вздрогнула, книга показалась тяжёлой — и открыла.

На первой странице открылось восхваление императрицы Екатерины. Где-то здесь была зашифрована дата, буквами. Грёбаный старослав. О Господи боже блядь, подумала Рина, я ж нахер его забыла — и вдруг снова залилась слезами.

Да сколько можно.

Конечно, открылась дверь именно сейчас, и снова заглянула девица в розовом, как она различила сквозь слезы.

— Ma chère amie, comment vous sentez-vous aujourd'hui? — донеслось от нее, и осталось только вздохнуть. Ну да. Французский. Логично.

Нет, ну это читерство прямо — это ж она, извращенка, учила французский, упарываясь средневековой и мушкетерской Францией с реконструкторами, когда большинство ролевиков учили японский, а толкинисты английский.