Очень Лысые Горы - Мария Кимури

Ее что, по этому случаю и заслали туда, где пригодится?

…Не, спасибо, Господи, что не во Францию в тыща семьсот девяностых!!! Воистину спасибо!

— Horriblement, — выдохнула она, криво улыбаясь. Розовая девица испуганно заохала и пропала.

Вторая книга была молитвенником в кожаном переплете, и постарше: во вступлении славословили ещё императрицу Елизавету. Неразборчивые надписи или росписи на форзаце Рине ничего не сказали. Из молитв она на память знала Отче наш и Царю Небесному, и то лишь благодаря маман и одно время беготни той по церквям. Если ее хозяйка, то есть вместилище, то есть, тьфу, та, что в зеркале, особа религиозная — ну, придется подзубрить.

…интересно, за что это бедной девчонке — получить Ринку на свою голову. И где она вообще? Что случилось там, где не происходило совсем ничего, где испуганная невзрачная девица в ночнушке просто села спать на подушки в свою кровать с балдахином? Вот, помнится, была книга про попаданку, разделившую одно тело с прежней хозяйкой, она ещё мужа-насильника грохнула… *

Совсем ничего. Она мысленно изучила себя всю в поисках хоть чего-нибудь чуждого или непривычного, а находила только новые неудобства в теле: жарко, чешется голова, колется что-то под задницей, на ней же трусов нет, рубашка сбилась под поясницей, слегка болит спина…

Стоп, стоп. А то сейчас все зачешется и заболит.

Третьей книгой в стопке были Четьи Минеи за август. Тоже книга с тиснением на кожаном переплете, тоже екатерининского времени. Все же религиозная. Черт, как теперь о ней думать, о девчонке? В прошедшем времени? Была в этом какая-то дурацкая несправедливость. Она, Ринка, сидит живая-здоровая, ну, условно, на богатой постели, а не в реанимации и не на кладбище, а где та, которую за это благодарить? А ее-то за что и куда?

И тут же снова покатились слезы, стоило расчувствоваться немного. На этот раз Рина продышалась, пошмыгала, выпила своего компота с травками, после чего слезы удалось понемногу затормозить.

А ведь обживаемся, подумала она. Тело хлипкое, но молодое. Привести в порядок будет не труднее, чем после того как на лыжах поломалась. Кстати, надо записать свои познания в реабилитации, пока не забыла. А если совсем цинично — девочка у нас из семьи совсем не бедной: потолки, балдахин, крепостные девки, служанка в переднике, книги с золотым тиснением. Травяной компотик вон приносят в фарфоровой чашке с цветочками. Вот встанем на ноги и посмотрим, что тут к чему.

Живём, сказали хомяки и полевые мыши! Честное слово, живём.

Дверь опять открылась. И в комнату взошел, стремительно шагая, совершенно театральный персонаж — в первый момент Рина подумала про советский исторический фильм. Про гардемаринов. Потому что старикан был как из кино, в белом парике с буклями по бокам — а ещё у него был нос. Вот прям Нос. И мохнатые брови, к счастью, не брежневские — седые и длинные. Он был пожалуй невысокий, а ещё тощий и подвижный, несмотря на старое, морщинистое лицо.

И тут у Ринки ёкнуло и заколотилось от испуга сердце. Словно к ней вошёл не дед в парике, а двухметровый пират с кривой саблей или бандюган с наколками, а вокруг полночь и автобус только что ушел.

Бедная девчонка, или то, что от нее осталось, боялась его до дрожи.

— Все болеешь? — буркнул этот персонаж недовольно. И сам звук этого голоса был с недовольством настолько гармоничен и привычен слуху, и так идеально соответствовал складке между бровями, что с одной фразы сделалось кристально ясно: этот персонаж недоволен примерно всем и всеми, так было всегда и так будет тоже всегда.

И тело сжалось на мгновение, словно и этим было перед ним виновато.

Ринка глубоко вздохнула, чтобы не сказать опять что-то ругательное, и стало легче.

— Ну? — повторил нетерпеливо персонаж.

— Да, — сказала она тихо.

Глаза у старика были светлые, подвижные, и теперь он смотрел внимательно, словно ждал большего. И вообще — ждал.

Ринка перевела взгляд на его жилистые руки с проступившими сосудами и бледный синий кафтан, потом на кюлоты, чулки и туфли. Сейчас главное было не сказать лишнего. Экзамен наоборот.

— За врачом послал, — сказал старик раздражённо. Повернулся легко и привычно в этих неудобных туфлях и вышел. За стеной что-то пробормотал неразборчиво.

Тело с таким облегчением вздохнуло и расслабилось, что Ринка сползла на подушки и спихнула одну или две на пол.

Вставать не понадобилось, хозяина нам показали. Интересно, отец или дед? Впрочем, отец может быть и стариком. Лет ему может быть и пятьдесят, и хорошо за шестьдесят, смотря как бурно пожил и как повезло с наследственностью. А самое интересное — сколько всего детей у хозяина, и как это узнать…

Она снова устала, будто опять ворочала коробки на разгрузке. Тихо ныла спина: проклятая перина была очень мягкой, слишком мягкой, она в ней прямо тонула. Рина спихнула ещё пару подушек на пол и легла нормально. Пусть спишут на болезнь, а подремать надо по-человечески.

После утреннего перерыва жар вернулся, и ещё как! Все вокруг плыло, Рину то трясло, то с нее лил пот, ещё хуже чем вчера. Порой она себя видела в больнице с лампами, порой в палатке после отравления в лесу, потом опять в кровати под балдахином, и везде цеплялась за одну-единственную мысль: не сболтнуть лишнего. Молчать, держать язык за зубами, буквально и метафорически. Несколько раз хватала язык зубами, когда начинала что-то бормотать, сильно прикусила. Смутно помнила привкус крови во рту. Обтирания с уксусом давали облегчения, она снова видела людей вокруг, и даже вяло пыталась сказать, что ей лучше — а стоило ей лечь, реальность снова смазывалась и плыла.

Но настоящая жесть заглянула потом. Сперва пришел кто-то посторонний — немолодой мужик в длиннополом пиджаке, который ее осмотрел, пощупал пульс и спрашивал