Грань Света - Даниил Светлов

Не могу сказать, что я провёл этот день как в тумане и обречённо ждал следующей ночи. Нет. День был почти обычным. Мы сходили к реке, зашли за молоком, посмотрели какое-то кино по старому телевизору. Всё шло своим чередом — слишком нормально для того, что происходило у меня внутри.

Но чем ближе был вечер, тем ощутимее становилось внутреннее напряжение, словно где-то глубоко во мне сжималась тугая пружина.

— Пойдём поиграем в «Монополию» на втором этаже, — почти взмолился я.

— Пойдём, — понимающе ответил Артём.

Мы поднялись наверх, расставили фишки, начали бросать кубики, но игры не получалось. Мы делали всё автоматически, без азарта и слов, словно тянули время.

— Может, останешься со мной? — спросил я, не скрывая надежды.

— Ни за что, — испуганно ответил Артём. — И тебе не надо. Пойдём лучше вниз.

Мне было страшно — по-настоящему страшно, — но я ответил коротко и упрямо:

— Нет.

Артём долго стоял на пороге второго этажа. Он смотрел на меня сочувственно и тревожно, будто надеялся, что я передумаю в последний момент.

— Удачи, — наконец сказал он и начал медленно спускаться.

Он несколько раз останавливался, оборачивался, словно хотел что-то добавить или вернуться.

— Удачи, — повторил он в последний раз и прикрыл дверь снизу.

К этой ночи я подготовился тщательнее. Собрал старые иконы с первого этажа, взял свечи, соль, машинально проверил нательный крест. О святой воде вспомнил слишком поздно. Поможет ли всё это — я не знал. Я не понимал, с какой силой столкнулся. Страх глушил восприятие. Я хватался за всё подряд, но отступать не собирался.

На этот раз я положил стул на бок, отодвинул старые занавески, чтобы в комнату попадало хоть немного света, обложился иконами, расставил свечи — хотя уже тогда понимал, что зажигать их не стану, — и посыпал солью углы кровати.

Перед тем как лечь, я снова посмотрел на портрет.

— Я не отступлю, — сказал я вслух, с вызовом. Я говорил это не ему — я говорил это себе.

Слова прозвучали не так уверенно, как мне хотелось. И в тишине комнаты это было особенно заметно.

В этот раз я и не рассчитывал уснуть. Я просто лежал, не двигаясь, и снова и снова прокручивал одну и ту же мысль: всё, что от меня требуется, — не бояться и не открывать глаза. Ничего больше.

— Не давай ему силы страхом, — внушал я себе, как заученную формулу.

К двум часам ночи я отчётливо понял: в комнате что-то изменилось. Воздух стал другим — плотным, холодным, словно вытесненным чем-то посторонним. Это был не обычный ночной холод старого дома.

Сквозь закрытые веки я увидел, как тьма у стены, где висел портрет, перестала быть неподвижной. Она словно отслоилась от поверхности и начала медленно, не торопясь, двигаться в мою сторону. Это было не резкое появление, не вспышка — скорее, уверенное приближение, как будто ей некуда спешить.

— Не бойся. Борись. — повторял я про себя.

Но я боялся.

Страх был таким сильным, что тело отказалось мне подчиняться. Я не мог ни пошевелиться, ни глубоко вдохнуть.

Тень продолжала приближаться, и в какой-то момент я ясно ощутил: она уже рядом, вплотную к кровати. Она смотрит.

Я начал читать про себя молитву — «Отче наш, Иже еси на небеси». Это была единственная молитва, которую я знал наизусть. Верил ли я? Искал ли помощи у Бога? Сейчас я не могу ответить. Сознание было сжато страхом, как в тисках. Это было не размышление — это был рефлекс, последняя попытка удержаться за что-то знакомое и человеческое.

И тогда тьма перестала быть просто тенью.

Из плотного, вязкого мрака, темнее самой ночи, начала вырисовываться фигура. Медленно, словно проявляясь, она наклонилась ко мне. Это было лицо человека с фотографии. То самое. Искажённое, жёсткое, наполненное не яростью, а концентрированным, лютым злом. Злом холодным, осознанным и ненавидящим.

Он приблизился так близко, что между нами, казалось, не осталось воздуха. Мне показалось, что я чувствую его дыхание — ледяное, тяжёлое, как из склепа.

И в этот момент я понял, что это уже не просто присутствие. Это вторжение.

В моё сознание кто-то начал давить извне. Не словами — волей. Грубой, настойчивой, не терпящей отказа. Она вдавливалась в голову, как приказ, от которого невозможно уклониться:

— Открой глаза. Открой.

Это ощущение было невыносимым. Казалось, что меня пытаются сломать изнутри, заставить сделать одно-единственное движение, которое станет концом.

И в какой-то миг я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло и я почти открыл.

Я сопротивлялся из последних сил. Чем сильнее было это давление, тем отчаяннее, почти механически, я повторял слова молитвы, цепляясь за них, как за единственное спасение.

Я знал — не разумом, а каким-то внутренним, глубинным ощущением, что пока я не поддамся, оно не сможет сделать следующий шаг.

Наконец фигура резко выпрямилась. В следующую секунду она метнулась к стене с портретом и буквально втянулась в неё, исчезнув без следа.

Я не пошевелился.

До утра было ещё далеко.

Я лежал неподвижно, с закрытыми глазами, боясь, что это уловка. Что стоит мне поверить в отступление — и всё начнётся снова.

Но ночь больше ничего не принесла.

Под утро в комнату начал медленно проникать серый, неуверенный свет. И только тогда, на грани полного изнеможения, я провалился в сон. Я спал до одиннадцати часов и проснулся опустошённым — так, будто из меня выжали всё, что можно было выжать, и оставили пустую оболочку.

Утром, когда проходил мимо стены с портретом, я на секунду замер, не в силах сделать шаг дальше. Комната была пуста, светла и тиха, но ощущение присутствия не исчезло — оно изменилось.

Не было ни холода, ни давления, ни страха.

Было ощущение, что ночью что-то определилось.

Я ушёл со второго этажа с ясным и тяжёлым знанием: это ещё не закончено.

Глава 19. «Открой глаза»

Днём я помогал по дому, выходил во двор, перебрасывался короткими фразами и делал вид, что слушаю — хотя на самом деле был не здесь. Всё было обыденно и даже спокойно, но это спокойствие не доходило до меня целиком, будто между мной и происходящим стояла прозрачная преграда.

Я уже жил где-то на втором этаже. Я всё время ловил себя на том, что избегаю поднимать глаза к окнам второго этажа