Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

значит, в котел пустить. А курица, видать, была боевая — как клюнет его в грудь через рубаху! Михеич аж взвыл! Так что теперь у нас, окромя баланды, будет куриный бульон. Ежели, конечно, Михеич ее раньше не придушит из мести.

Солдаты слабо улыбались — шутка была не ахти какая, но сам факт того, что Звонарев продолжает балагурить, вселял надежду. Значит, жизнь продолжается. Значит, не все еще потеряно. Тимоша сидел рядом с Егором и смотрел, как тот безуспешно пытается жевать сухарь. Десны у него распухли и кровоточили так сильно, что каждый укус причинял невыносимую боль. Он морщился, шипел сквозь зубы, но продолжал жевать — потому что есть было надо. Потому что голод был сильнее боли.

— Дай сюда, — сказал вдруг Тимоша и, взяв у Егора сухарь, начал крошить его в миску с горячей водой. — Размочи — легче будет. Каша такая получится. Я в детстве так делал, когда зуб болел.

Егор посмотрел на него с благодарностью, но ничего не сказал — говорить ему тоже было больно. Он только кивнул и принялся хлебать размоченный сухарь, стараясь не задевать ложкой воспаленные десны. В этот момент к ним подошел капитан. Вид у него был, как всегда, суровый и собранный, но под глазами залегли глубокие тени, а рыжие волосы, обычно хоть как-то прилизанные, сегодня торчали в разные стороны, словно он всю ночь ворочался без сна. Дмитрий окинул взглядом своих солдат, задержался на Егоре, потом перевел глаза на Тимошу.

— Лебедев, — сказал он коротко. — Иди за мной.

Тимоша вскочил, едва не опрокинув миску, и послушно зашагал следом за капитаном. Они отошли на край лагеря, где стояли повозки и где денщик Дмитрия, молодой татарин Юсуф, чистил его кабардинскую лошадь. Капитан остановился и, достав из кармана трубку, закурил. Потом, неожиданно, протянул трубку Тимоше.

— На, затянись. И слушай.

Тимоша, уже привыкший к этому ритуалу, взял трубку, затянулся, закашлялся, но удержался на ногах.

— Я вчера видел, как ты того горца штыком, — произнес Дмитрий, глядя куда-то вдаль, на заснеженные вершины. — Первый рукопашный? Или до того еще были?

— Первый, — ответил Тимоша, возвращая трубку.

— Понятно. — капитан затянулся и выпустил дым. — Ты, Лебедев, молодец. Не сломался, не побежал. Стоял до конца. Но я не за тем тебя позвал, чтобы хвалить. Я тебя позвал, чтобы сказать: то, что ты чувствуешь сейчас — эту пустоту, эту тоску, это отвращение к самому себе — это нормально. Это пройдет. Не совсем, не до конца — но станет легче. Ты пойми: мы здесь не звери. Мы — люди, поставленные в звериные условия. И если мы не будем помнить, кто мы — мы погибнем. Не от пули, не от тифа. От того, что перестанем быть людьми.

Дмитрий замолчал, сделал еще затяжку и вдруг улыбнулся своей волчьей усмешкой.

— Знаешь, что мне сказал старый капитан, когда я попал сюда? Он сказал: «Привыкай, Волк, это война». Он сказал это, умирая у меня на руках. А я ему тогда не поверил. Думал — нельзя к такому привыкнуть. А теперь сам то же говорю тебе. Привыкай, сено. Это война. Но помни: привыкнуть — не значит сдаться. Привыкнуть — значит выжить. И помочь выжить другим.

Дмитрий хлопнул Тимошу по плечу и, развернувшись, зашагал обратно в лагерь. А Тимоша остался стоять, глядя ему вслед и сжимая в пальцах невидимую нить, что связывала его с этим странным, страшным, но бесконечно близким человеком. К полудню лагерь свернули и двинулись дальше. Дорога шла вдоль русла реки Терек, то поднимаясь на скалистые уступы, то спускаясь в заросшие орешником лощины. Снег, выпавший накануне, подтаял на солнце, и под ногами чавкала грязь — тяжелая, липкая, засасывающая сапоги. Солдаты шли медленно, с трудом переставляя ноги, и строй растянулся едва ли не на версту.

В хвосте колонны, где тащились обозные телеги и где ехали раненые, снова слышался женский смех. Это Глафира, маркитантка, опять с кем-то торговалась, перекрикиваясь через всю колонну с артиллеристами, что везли пушки. Ее голос, звонкий и властный, перекрывал и скрип колес, и брань унтеров, и стоны раненых.

— Да куда ты прешь, старый хрыч! — орала она на какого-то обозного, что пытался протиснуться со своей телегой вперед. — Не видишь — люди идут! А ну, осади назад, пока я тебя оглоблей не огрела!

Тимоша невольно улыбнулся. Эта женщина, казалось, была единственным человеком во всем отряде, кого война не могла сломить. Она жила по своим, каким-то особенным законам — законам базара, где все продается и все покупается, но где есть место и шутке, и человеческому теплу.

— Эй, красавчик! — вдруг окликнула маркитантка, заметив Тимошу. — Иди-ка сюда! Чего я тебе дам!

Тимоша, недоумевая, подошел. Глафира порылась в своем бездонном мешке и извлекла оттуда маленький, засахаренный кусочек сушеной дыни.

— На, пожуй, — сказала она, суя ему в руку лакомство. — От цинги помогает. Я своему Ванюше такие же давала, когда он в поход ходил. Ему помогало. Может, и тебе сгодится.

Тимоша взял дыню, не зная, что сказать. От этого простого, почти материнского жеста у него вдруг перехватило горло. Он вспомнил мать — ее теплые, натруженные руки, ее тихий голос, ее слезы на церковной паперти. И в груди что-то сжалось так сильно, что он едва не задохнулся.

— Спасибо, тетенька, — прошептал Тимоша, пряча дыню в карман.

— Иди уж, герой, — улыбнулась Глафира. — И Егора своего угости. А то он у тебя совсем загибается.

Тимоша кивнул и побежал догонять строй. Он нашел Егора, что брел, опустив голову и глядя только на сапоги впереди идущего, и молча сунул ему в руку кусочек дыни.

— Откуда? — удивился Егор.

— От Глафиры. Ешь. Говорят, помогает.

Егор осторожно откусил кусочек и вдруг улыбнулся — впервые за долгое время.

— Сладкая, — сказал он с набитым ртом. — Как дома.

И они пошли дальше, жуя сушеную дыню и думая каждый о своем. А где-то впереди, в голове колонны, капитан Волков-Апостол, кутаясь в бурку и покуривая трубку, смотрел на убегающую вдаль дорогу и думал о том, что эта война не кончится никогда. Что после Дади-Юрта будет другой аул, потом третий, потом летняя кампания, потом зимняя — и так до скончания века. И единственное, что он может сделать, — это попытаться сберечь тех, кто идет за ним. Тех, кто зовет его Батькой. Тех, кто верит ему больше, чем Богу.

«Привыкай, Волк, это война», — повторил Дмитрий про себя слова давно погибшего капитана и, выпустив клуб дыма, тронул поводья. Впереди был долгий путь. И