Пуанты и шипы - Diana Luras

направлении, а в висках стучала одна мысль; «Сейчас. Сейчас она улыбнется, скажет что-то вроде «Что, Нептун, на айсберг напоролся?» И тогда моя ярость не будет знать предела».

— Ну что, принцесса? — мой голос прозвучал хрипло, но где-то внутри уже давал трещину. — Довольна? Пришла посмотреть, как твой враг тонет? Второе место, видишь? Не бог, как оказалось, а так, почти то неудачник.

Она подняла на меня глаза, и я замер.

В них не было торжества. Не было злорадства. Была усталость, и что-то похожее на понимание.

— Ты боролся до конца, — тихо сказала она. — Видно было, до самого финиша.

— Что? — выдавил я, и голос надломился, выдавая всю потерянность.

— Я сказала, что ты боролся. — Она отвела взгляд, будто ей было неловко это говорить. — Даже когда было ясно, что ты не придешь первым, ты не сдался. Это требует силы.

Воздух вокруг нас сгустился в один большой шар. Я ждал удара, злорадства, чего-угодно, а получил что-то вроде поддержки. От нее, от той, кого я пытался растоптать и выгнать.

— Ты что, смеешься надо мной? — спросил я, но в голосе уже не было злости, только растерянность. — После всего, что я тебе сделал, ты пришла сюда, чтобы сказать, что я молодец?

Она медленно поднялась с лавочки. Ее движения были плавными и осторожными, похожи на кравшуюся кошку.

— Я не говорю, что ты молодец.

Я смотрел на нее не понимая, что она имеет ввиду.

— Ты поступил со мной ужасно, и я знаю, что во всех случаях это был ты, — в ее глазах не было ярости, была какая-то суровая ясность. — Но сегодня ты был просто спортсменом, просто Лексом, который проиграл. И я знаю, каково это. Знаю лучше, чем кто либо. Когда ты отдаешь миру все, а миру все мало. Я увидела сегодня того, кто борется: с водой, со временем, и даже с собой настоящим, — она сделала паузу, смотря куда-то мимо меня, — и в этом сегодня был ты, настоящий, понимаешь?

Настоящий. Слово ударило, словно нокаут. Всю жизнь меня окружала фальш: фальшивые улыбки, лесть, фальшивое уважение. Даже моя собственная злость на эту девчонку была скована из показухи. Лиза, та, которую я пытался раздавить, сейчас стояла здесь и видела во мне что-то настоящее.

— Почему? — прохрипел я вопрос, который вырвался из самого нутра, — почему ты это говоришь? После всего.

Она посмотрела на меня прямо, в ее глазах была та самая печаль, что я видел в коридоре. Но теперь в ней не было жалости, было понимание.

— Потому что я знаю, каково это — отдавать себя чему-то без остатка, даже когда тебе больно. Ты ненавидишь меня, и, возможно, я должна ненавидеть тебя. Но сегодня, — она посмотрела мне прямо в глаза, — сегодня я увидела пловца, тебя, и ты был великолепен. Просто, просто знай это.

Она повернулась, чтобы уйти. Ее силуэт готов был раствориться в этом вечере.

— Лиза! — вырвалось у меня, прежде, чем я успел что либо сообразить.

Она остановилась, но не обернулась.

— Спасибо, — прошептал я, — спасибо тебе, — слово было чужим для меня, но она стала единственным человеком, которому я захотел его сказать. Не тренеру, который гонял меня, не отцу, который вкладывал деньги, даже не своему другу, а девушке, которую я по глупой причине ошибочно сделал своим врагом.

Они кивнула, почти незаметно, и пошла к дороге, где ее ждала машина.

Я остался стоять у лавочки, сжимая сумку так, что ногти впивались в ладонь. В ушах еще стоял рев трибун, результаты заплыва, но теперь это все перекрикивали ее тихие слова. Она поддержала меня, того, кто ломал ее мир. Впервые за долго время я почувствовал не пустоту, не ярость, а что-то другое. Что-то похожее на стыд и надежду, такую хрупкую, что даже боялся до нее дотронуться.

Я посмотрел на небо, где начали зажигаться первые звезды. Ни одна победа до больше ничего не значили, значила лишь она и три слова, сказанные ею сегодня.

Глава 32. Лекс

Настала суббота, я лежал в кровати, не понимая, чем сегодня заняться. Витя звал на очередную вечеринку, от которых меня стало тошнить. И когда я превратился в такого слизняка?

— Я кстати, кое— что разузнал о нашей хромой балерине, — сказал друг в трубку.

Наш спор еще продолжался, так что я подыгрывал.

— Весь во внимании.

— Короче тема такая, бывает, что она по вечерам пока никто не видит, ходит в свою академию тренироваться. Смекаешь?

— Кажется, да. Спасибо, ты мне помог, — не дожидаясь ответа, я резко положил трубку.

Днем она туда не сунется, осталось подождать совсем немного. Я не знал, приедет ли она сегодня в академию, но все равно ближе к вечеру собрался, и поехал к месту назначения. Я вдруг понял, что ни разу не видел, какая она в балете.

Я прождал почти два часа, из академии один за другим выходили ученики, затем постепенно стал гаснуть свет, лишь в некоторых окнах еще была жизнь, я уже хотел заводить мотор, но увидел знакомый силуэт машины, на такой Лиза уезжала после соревнований. И не ошибся, дверь открылась с пассажирской стороны, она попрощалась, видимо с отцом, и направилась ко входу в академию. Я же последовал за ней, держа расстояние.

После долгих убеждений, под предлогом забытых вещей, охранник все же пропустил меня. Я не знал, на каком этаже ее зал, но и выбора в это время было немного. Тишина в коридорах здесь была гнетущей, пахло деревом, канифолью. Это был ее мир. Наконец, я остановился у двери, из под которой струился свет, и на которой было написано «балетный зал». Дверь была немного приоткрыта. Затаив дыхание, я заглянул внутрь.

И замер.

Огромный, пустой зал, зеркала на всю стену, приглушенный свет, и один единственный человек — Лиза.

Она не была в пачке и пуантах, а в простых спортивных штанах, ее правая нога была перемотана эластичным бинтом. Она стояла у станка, ее лицо было сосредоточено, брови сведены. Она смотрела на свое отражение в зеркале с такой суровой, неумолимой интенсивностью, что у меня сжалось сердце.

И она двигалась.

Нет, это не был танец. Это была борьба. Медленная и мучительная, борьба через титанические усилия. Она поднимала поврежденную ногу, всего на несколько сантиметров, пытаясь сделать элементарное движение. Я видел, как дрожат ее мышцы от напряжения, видел, как она закусывает губу, чтобы не издать ни звука. Видел, как ее лицо покрывалось испариной от простейшего, казалось бы, для нее в прошлом