Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Капитан стоял к нему спиной, разговаривая с грузным фельдфебелем, но даже эта спина, обтянутая выцветшей, бурой черкеской, выражала такую несокрушимую, нечеловеческую волю, что Тимоше захотелось упасть на колени прямо в грязь. Когда же капитан обернулся, Тимоша Лебедев обмер.

Из-под сдвинутой на затылок черной папахи на него смотрели не глаза — два зеленых, тусклых льда. Лицо, исчерченное глубокими морщинами, казалось вырезанным из старого мореного дуба. А когда капитан, заметив оцепенение новобранца, чуть повел головой и раздвинул губы в подобии ухмылки, из-под рыжих усов блеснули ровные зубы с двумя заметными, звериными клыками. Это была улыбка волка, почуявшего овцу.

Тимоша застыл, не в силах отвести взгляд. Все байки, услышанные у костров, разом ожили в его голове. Он почувствовал, как предательски затряслись колени, а к горлу подкатила тошнота. Этот человек смотрел сквозь него, в самую душу, и видел там только бездонный, липкий ужас.

— Ну, здравствуй, герой, — голос у капитана оказался низким, с хрипотцой, но говорил он спокойно, почти устало. — Имя, фамилия, губерния, кого грехами порадовал?

Тимоша судорожно сглотнул, пытаясь разлепить пересохшие, искусанные в кровь губы.

— Ле-лебедев Тимофей… — выдохнул он, и голос его сорвался на жалобный писк. — Сергеевич. Костромские мы… Ваше благородие…

Капитан шагнул ближе. От него пахло табаком, овчиной и еще чем-то неуловимым, что Тимоша определил как запах старой, засохшей крови. Дмитрий взял в руки полу его шинели, пощупал грубое сукно, заглянул в отверстия порванных, нечищеных сапог. Тяжелый взгляд его на секунду задержался на дрожащем кадыке новобранца.

— Степанов, — бросил он, не оборачиваясь. — Шинелишку сменить. Не по размеру, вишь, плечи болтаются. И сапоги — в ротной каптерке поищи крепкие, это решето, а не обувка. Да пожрать ему дайте горячего, пока не окочурился от вашей артельной стряпни.

Тимоша моргнул, не веря своим ушам. Он ждал зуботычины, ругани, мата, а не этого. Капитан, который наводил ужас на весь полк, стоял перед ним и заботился о том, чтобы у него, вчерашнего крестьянского парня, не мерзли ноги. Волна горячей, стыдной благодарности захлестнула его. На мгновение пустой, ледяной взгляд капитана показался ему почти… отцовским.

Дмитрий отпустил полу его шинели и нагнулся, поднимая с земли свою давно погасшую трубку. В этот момент из-за леса, со стороны реки, где стояла цепь бокового охранения, хлестнул одиночный, сухой, как треск сломанной ветки, ружейный выстрел. И тут же, разрывая тишину на клочки, ему в ответ грянул неровный, рассыпной залп.

Тимоша вздрогнул всем телом, втянув голову в плечи. Ужас, только что отпустивший его сердце, вернулся с удесятеренной силой. А капитан Волков-Апостол изменился в то же мгновение. Ленивая сонливость исчезла. Он выпрямился, и лицо его заострилось, став жестким и хищным. Усы дернулись, а в тусклых глазах зажегся какой-то иной, холодный и ясный огонь. Не страх, а азарт зверя, почуявшего опасность. Он медленно сунул трубку за пояс на черкеске. Это был единственный жест, выдавший переход от усталого капитана к командиру роты.

Тимоша смотрел на него, завороженный ужасом. Где-то там, в серой мгле, уже кричали, матерились и бежали, ломая кусты, егеря. А капитан стоял совершенно неподвижно, влипая взглядом в кромку леса, и казалось, был готов встретить грудью всю свинцовую смерть, что летела оттуда.

И в тот же миг, глядя на эту фигуру в бурой черкеске, на этот гордый профиль на фоне свинцового неба, Тимоша Лебедев почувствовал, как внутри него, сквозь толщу ледяного, парализующего страха, впервые прорастает росток суеверного, фанатичного обожания.

Глава 2. Крещение грязью

Секунды после выстрела растянулись для Тимоши в вязкую, душную вечность. Он стоял, прикованный к месту, и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Звуки доносились до него словно сквозь толстый слой ваты: хриплые крики унтеров, матерная ругань, топот десятков ног, чавкающих по ледяной грязи, и этот непрекращающийся, сухой треск ружейных выстрелов, что доносился из леса. Казалось, сама земля дрожит от этого хаоса.

Он видел, как капитан Волков-Апостол, которого он только что боялся до дрожи в коленях, превратился в стремительный, живой механизм войны. Дмитрий не бежал сломя голову. Он двигался быстро, но с пугающей, отточенной плавностью, которая была страшнее любой суеты. Его голос, хриплый и низкий, перекрыл шум:

— Степанов! Первый и второй взводы — в цепь! Заходить слева от той лощины, отсекайте их от реки! Третий взвод — беглым шагом ко мне, будете резервом!

В его движениях не было и тени испуга. Лишь холодная, бешеная сосредоточенность. Дмитрий выхватил из-за пояса шашку, и тусклая сталь хищно блеснула в сером утреннем свете. Тимоша не мог отвести взгляд от этого лезвия. Ему чудилось, он видит на нем засохшую, бурую кровь — или это была лишь ржавчина от вечной сырости?

В этот момент Дмитрий обернулся. Его взгляд, острый и колючий, как штык, наткнулся на застывшего, бледного, как полотно, новобранца. В зеленых глазах капитана мелькнуло что-то, похожее на досаду, смешанную с глухой, болезненной жалостью. Он смотрел на этого трясущегося мальчишку в великой шинели, и перед его внутренним взором на долю секунды промелькнул он сам — три года назад, у дороги, заваленной изуродованными трупами, когда его, бывшего гвардейского штабс-ротмистра, выворачивало наизнанку от ужаса.

— Лебедев! — рявкнул капитан, и Тимоша вздрогнул, словно от удара хлыста. — Хватит столбом стоять, мать твою! Жить хочешь? Хватай ружье и держись за мной! Шевелись, тебе говорят!

Грубый, животный маг этого окрика подействовал на Тимошу сильнее любого утешения. Словно выброшенный из паралича, он судорожно схватил свое кремневое ружье, прислоненное к телеге, и, спотыкаясь, побежал следом за высокой фигурой в черной папахе, мелькавшей между серых солдатских спин. Его сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

Они вломились в лес, следуя за цепью рассыпавшихся егерей. Здесь, под кронами вековых буков, снега было меньше, но воздух стал еще холоднее и сырее. Пахло прелой листвой, пороховым дымом и чем-то сладковато-тошнотворным, чему Тимоша еще не знал названия. Треск выстрелов стал громче, и теперь к нему примешивались другие звуки — глухие удары, лязг металла и крики. Крики, от которых кровь стыла в жилах. Это были не просто крики боли. Это был первобытный, звериный рев боя, полный ярости и смертной тоски.

Цепь егерей остановилась у края небольшой, заваленной буреломом поляны. Тимоша, задыхаясь от бега и страха, упал на колено рядом с корявым дубом, за которым укрылся капитан. Тимоша жадно хватал ртом ледяной воздух,