Только не разбей - Николай Глаголев

духовой оркестр разогревался бессвязными медными фразами, и Вова вдруг вспомнил школу: такие же флажки, бумажные гвоздики на палочках, учительница, которая всё время пересчитывает класс, и обязательное чувство, что праздник уже начался, но почему-то надо ещё долго стоять на месте.

Людям раздавали транспаранты и флаги. Над головами трепыхались лозунги — почти те же самые, что в детстве. В них давно никто особенно не вчитывался, но без них праздник выглядел бы ненастоящим.

«Какой замечательный жанр, — промурлыкал призрак с явным удовольствием. — Весна, медь, красный кумач и граждане, которые с утра слегка выпили ради будущего человечества».

Вова только усмехнулся.

Он пришёл в хорошем настроении. То ли из-за погоды, то ли из-за того, что впервые за долгое время позволил себе просто не торопиться. Он был в лёгкой кожаной куртке, светлой рубашке и новых туфлях.

Люди из больницы сбивались в свои маленькие стайки. Педиатры держались отдельно, хирурги кучковались с краю колонны, сестринский состав был везде — живее, шумнее, с большей готовностью сделать из обязаловки праздник, если уж всё равно деваться некуда. Дежуранты — те, кто только что сдал смену или должен был заступить на неё после демонстрации, — выглядели свободнее всех: раз человек пришёл сюда между дежурствами, значит, ему уже многое можно простить

Людмила Ивановна, старшая сестра, стояла в белом плаще и командовала построением так, будто колонну через площадь ей поручили проводить лично.

— Хирурги, не расползайтесь. Флаг кто взял? Кто взял, я спрашиваю? Никольский, не улыбайтесь, возьмите вот этот — вам подойдёт. Если уроните, я вас накажу общественно.

— Это как? — спросил Вова.

— Поручу после праздников разобрать шкаф с просроченными медикаментами.

— Тогда лучше расстрел.

— До расстрела вы ещё не доросли.

Рядом засмеялась Лена.

Он повернул голову и увидел её совсем близко — в лёгком пальто, с красной ленточкой на груди, без привычной шапочки и халата, из-за которых в больнице все женщины в какой-то момент начинают казаться одной бесконечной медицинской породой. Здесь Лена выглядела иначе. Свободнее. У неё были распущенные волосы, чуть прихваченные сзади, лёгкая помада, серьги, которых он раньше не замечал. В операционной она всегда существовала в конкретном деле: подать, принять, отойти, подержать, не мешать, быть в нужной точке вовремя. А здесь вдруг оказалась женщиной, которая смеётся не по служебной необходимости.

— Я тебе, между прочим, место держала, — сказала она. — А ты стоишь с флагом и строишь из себя идейного.

— Это не идейность, — засмеялся Вова. — Это принудительный патриотизм по разнарядке.

— Не наговаривай на праздник, — попеняла Лена. — Погода хорошая. Люди красивые. Всем по стопке положено. Чего тебе ещё?

— Тишины.

— Тишина будет первого января.

Она говорила легко, без нажима, но не отходила. Пока колонна топталась на месте и ждала сигнала, они всё время оказывались рядом: то потому, что кто-то передавал бутылку и предусмотрительно прихваченные стаканчики, то потому, что пропускали вперёд кого-то старшего, то потому, что от оркестра вдруг шарахнулся чей-то ребёнок с шариком и вся группа дружно перестраивалась.

Пили понемногу. Не так, чтобы сразу потерять меру, а именно по-праздничному: за весенний воздух, за музыку, за ожидание. Кто-то принёс бутылку водки, кто-то — красное вино в тёмной бутылке без этикетки, кто-то достал нарезку в газетке и варёные яйца.

Первый весенний праздник всегда создавал ощущение короткой свободы, которую люди торопились наполнить всем сразу: смехом, выпивкой, колбасой, песнями и солнечным светом.

— Давай, доктор, — подначивал анестезиолог Серёжа, протягивая Вове стаканчик, — за международную солидарность трудящихся.

— Ты ещё трезвый, а говоришь как газета, — пошутил Вова.

— Я и есть живая газета. Только с перегаром.

Лена взяла свой стакан, чокнулась сначала с Серёжей, потом с Вовой.

— За то, чтобы колонна дошла до площади раньше пенсии, — объявила она.

Выпили.

«Видишь? — заметил призрак. — Весна. Женщина рядом. Вино. И никакой домашней суеты между вами».

«Не начинай. Сам меня подначивал».

«Разумеется. Теперь интересно, как поведёт себя температура среды».

Колонна наконец двинулась. Сначала медленно, неохотно, как длинное животное, которому ещё не объяснили, куда именно его гонят. Потом быстрее. Потом снова встала.

По обеим сторонам проспекта народ расположился густо: дети на плечах, шарики, фотоаппараты, праздничное любопытство без всякой идеологии. Мимо шли представители заводов, техникумов, учителя, строители, бесконечные работники комбинатов с транспарантами про досрочное выполнение плана.

Из скверов и между колоннами постоянно кто-то выныривал, отставал, снова пристраивался. Шествие всё меньше походило на торжественный марш и всё больше — на большую, чуть подвыпившую реку, которой время от времени приказывали изображать дисциплину.

Их больничная группа держалась середины. Оркестр впереди уже вышел на уверенный марш. По правую руку тянулся сквер, где несколько компаний, пользуясь очередной остановкой, успели устроиться на лавочках и повторить.

Серёжа потянул всех в сторону.

— Давайте ещё по одной. До трибуны ещё как до коммунизма.

— Быстро только, — сказала Людмила Ивановна, но сама тоже свернула за ними.

Сели на край лавки. Лена оказалась рядом с Вовой, так близко, что он ощущал её плечо сквозь ткань куртки. Наливали по кругу. Кто-то передал ей бутерброд, она откусила, потом почему-то протянула остаток Вове.

— Ешь, хирург. А то ты пьёшь на пустой желудок, как человек без будущего.

— У меня будущее есть, — смело заявил он.

— Ну и хорошо. Тогда береги печень.

— Очень уместно со стороны операционной сестры.

Она засмеялась и, не убирая руки, легко ткнула его локтем в бок.

И в этот момент Вова понял, что уже некоторое время смотрит на неё иначе. В больнице Лена была частью хирургической жизни, а здесь сидела рядом, смеялась, касалась его локтем — и, кажется, ей с ним тоже было не скучно.

Доктор Никольский тут же попытался разозлиться на себя за эту мысль.

«Вот это уже интереснее, — шепнул призрак. — Только не надо сейчас врать, что тебе жарко от солнца и водки в твоей модной куртке».

«Я ничего не говорю», — привычно возразил Вова мысленно.

«А зря. Мог бы и дать имя происходящему».

До площади Ленина дошли прямой походкой, с приподнятым настроением и шальными мыслями. У трибуны всё сразу стало торжественнее: люди подтягивались, выравнивались, выше поднимали флаги и улыбались туда, где стояли городские начальники, партсекретари, ветераны и прочие официальные лица.

Колонна текла мимо площади плотным потоком. Сверху махали. Снизу махали в ответ. Оркестр грянул особенно бодро.

— Машите, — шепнула Лена. — А то подумают, что хирургия недовольна советской властью.

— Хирургия недовольна только плохо заживающей раной.

«И скучными женщинами», — добавил призрак.

Вова махнул флагом с такой серьёзностью, что Лена опять расхохоталась.

Потом всё закончилось быстро. Как большинство советских торжеств: долго собираются, долго