Мышь - Марина Богданович

Работа в клинике стала привычной: плановые операции, дежурства, травмпункт, коллеги, которые перестали быть чужими. Стейси стала не просто медсестрой, а почти подругой. Арни подшучивал надо мной, называл «дочкой» и постоянно угощал домашними пирожками.

Майк… с Майком мы виделись почти каждый день. Сначала я забегала к нему по вечерам сделать перевязку и проверить, как заживают рёбра, а потом мы стали встречаться, чтобы просто попить чай и поболтать. Пару раз даже смотрели какие-то старые фильмы на его комме. Он больше не пытался меня закадрить и стал мне близким человеком. Младшим братом, которого у меня никогда не было. Иногда, я ловила себя на мысли, что жду его звонка или сообщения, если он не написал до девяти вечера. В такие дни я всегда переживала, не зная: то ли он веселиться где-то с друзьями, то ли выполняет очередное, не самое безопасное поручение.

С Ридом после той сцены в больнице я держалась осторожнее, хоть и проведывала его каждый день. А потом, через неделю он выписался, чтобы долечиваться дома. Еще две недели спустя мы стали видеться в основном по работе, когда он подвозил меня в бойцовский клуб и обратно.

В основном он был со мной сдержанным, деловым, но иногда позволял себе лёгкую усмешку.

О той минуте, когда я гладила его по голове, никто из нас не заговаривал. Но иногда я ловила на себе его внимательный взгляд, и в такие моменты мне казалось, что он все же помнит.

Рид так и не представил меня Черному Королю. Я не знала, почему — то ли забыл, то ли решил, что не нужно. Но я была этому рада. Чем дальше я находилась от всей этой политики, тем спокойнее спала по ночам.

Единственное, что временами царапало изнутри — мысли о Джоше.

С каждой неделей они приходили всё реже, но когда появлялись, было по-прежнему больно. Я хотела верить, что он тоже строит свою жизнь и учится быть счастливым без меня. Потому что думать иначе — что он ждёт, страдает, не отпускает — было невыносимо.

В целом моя жизнь вошла в размеренное русло и текла спокойно. До одного ночного дежурства.

В среду была наша со Стейси очередь оставаться "на сутки". В клинике было тихо и пусто, смена тянулась медленно. Я сидела за столом в приемном покое, подперев голову рукой, и смотрела на остывшую кружку чая. Стейси заполняла карточки, изредка поглядывая на часы. Тишину нарушало только мерное гудение старого холодильника с запасом крови.

А потом — рёв мотора у самого входа, визг шин, удар дверью.

— Помощь!

Голос Рида. Я узнала его раньше, чем успела подумать.

Я вскочила. В следующую секунду дверь распахнулась. Рид и еще пара незнакомцев ввалились внутрь с Майком на руках. Парень обвис безвольным мешком, лицо белое, как бумага, джинсы насквозь пропитаны чем-то тёмным, блестящим. Кровь натекла на руки Рида, на его куртку, на пол.

— На каталку! — скомандовала я, чувствуя мгновенный скачок адреналина.

Стейси уже катила каталку. Рид опустил Майка на ее жесткую поверхность.

— Удар скальпелем в живот, — Рид говорил сухо, коротко, когда мы вкатывали Майка в операционную, которая была сразу же за приемным покоем. — Он был в сознании еще в машине.

Я быстро разрезала футболку Майка. Слева, внизу живота — ровный, хирургический разрез. Кровь из него не текла, а била пульсирующей струей, синхронно с пульсом, который пока ещё был.

Артерия, поняла я мгновенно. Подвздошная. Смерть через пять минут, если не зажать.

— Стейси, давление! Широкую капельницу, кровь первую положительную, немедленно!

Я надавила на рану ладонью, всем весом. Кровь пульсировала под пальцами, пыталась вытолкнуть мою руку.

— Шестьдесят на сорок.

— Оперируем. Срочно.

В операционной было светло и стерильно. По привычке я отстранилась от всего и четко делала свою работу. Стейси тоже действовала без единого лишнего движения — прокалывала вену, вешала пакет с кровью.

— Интубируй! — Бросила я.

Стейси работала чётко: наркоз, трубка, аппарат зашипел, подавая воздух.

Я взяла скальпель и сделала первый разрез. Руки двигались сами. Лапаротомия. Нож. Зажимы. Кровь хлынула сильнее, когда брюшная полость открылась, но я уже знала, куда идти. Вот она, подвздошная артерия. Кровь бьёт фонтаном, пульсирует — бум, бум, бум, в такт с сердцем Майка.

— Зажим!

Стейси вложила инструмент в мою ладонь. Один зажим выше раны. Второй — ниже.

Кровотечение остановилось.

Я перевела дух. На секунду. И продолжила осмотр. Кишечник цел. Мочевой пузырь цел. Дальше, выше...

Печень.

У меня внутри всё оборвалось.

Печень была рассечена надвое — не просто поцарапана, а рассечена пополам, и из неё сочилась тёмная, венозная кровь. Не фонтан, как из артерии. Тихо. Подло. Неостановимо.

— Давление?

— Семьдесят на пятьдесят, поднимается.

Я зажала артерию, и давление пошло вверх. Я выиграла одну битву. Но разорванная печень это... Её ткань — рыхлая, как переспелый фрукт. Каждый шов рвёт её ещё сильнее. А у меня нет коагулятора. Нет сосудистого хирурга. Нет ничего, кроме моих рук и ниток.

Я не могла сдаться. Я сделаю, что смогу.

— Стейси, отсос!

Я попыталась ушить край печени. Игла вошла, ткань поползла, кровь хлынула с новой силой. Я наложила второй шов — снова разрыв. Третий — бесполезно. Она просто рассыпалась под пальцами.

— Чёрт, чёрт, чёрт...

Мои руки не дрожали. Но на миг меня накрыло ощущением, что дрожит вся операционная.

— Давление падает, — голос Стейси был ровным, она уже знала. Я тоже знала.

— Ещё крови! — скомандовала я, хотя понимала: бесполезно.

Печень продолжала кровоточить. Медленно, но верно. Я зажимала один участок, открывался другой. Как вода сквозь пальцы. Как песок.

— Шестьдесят на сорок. Пятьдесят на тридцать.

— Давай адреналин!

Стейси шприцом пробила грудную клетку. Ничего.

— Ещё!

Я перестала считать швы. Я просто давила на печень руками, пытаясь заткнуть то, что нельзя заткнуть. Кровь заливала перчатки, текла на пол, на обувь. Стейси подавала салфетки, но они намокали мгновенно.

— Тридцать на двадцать...

— Не смей, Майк, не смей! — Я не узнала свой голос.

Несколько долгих мгновений чистого отчаяния. И плоская линия на мониторе, которая разделила эту ночь на До и После.

Я продолжала давить.

— Камилла, — голос Стейси был тихим. — Его нет.

Я не остановилась.

— Камилла.

«Его нет», — слова Стейси стучали в ушах. Это не могло быть правдой. Это же Майк. Мой Майки.

Я стояла над ним с руками, вонзившимися в его распоротый живот, и не могла их убрать. Потому что если я уберу руки — я признаю, что он умер. А он не может. Он