Душа-cоловей - Вероника Аркадьевна Долина

я выжидаю.

Сбегутся дети. Вся Москва моя.

Вся профессура кройки и шитья –

Все будут видеть, как я выжигаю.

13 января

«Нет ни одной родной души…»

И еще одно вирелэ, Эсташа Дешана, Франция, XIV век.

Что-то неймется мне.

Нет ни одной родной души.

Хоть не живи, хоть не дыши,

Так все кругом тоскливо.

Лишь только мрак и забытье.

И сердце бедное мое

Темно и сиротливо.

Нет рядом душеньки родной.

Ни в будний день, ни в выходной.

Да целые же сутки

Не поваляешь дурака –

Да чтоб дурак наверняка

Твои все понял шутки.

А где ж достоинство и честь,

Что ж вместо них? Донос и лесть,

Что говорит о многом.

Смотрю, перевернулся мир,

И самый плохонький кумир

Теперь зовется богом.

Такая грянула тоска…

Неужто с сединой виска

И сердце перестало

Питаться храбростью людской?

Да и отваги никакой,

Да и любви не стало.

А здравый смысл, а простота…

Нет, не сегодняшняя, та,

Что вышла вдруг на сушу.

А истинное-то тепло –

Куда же все оно ушло?..

Ищу родную душу.

13 января

«И вот везу я человека своего…»

И вот везу я человека своего

Уже из госпиталя, что теперь с того.

Везу куда-то по Садовой, Валовой,

Везу, тихонечко кивая головой.

В машине голос мой молоденький поет.

Он как шампанское, какой-нибудь Моет…

Он весь пузырится, он брызжет, боже мой,

Пока я еду по кольцу к себе домой.

Какие странные писала я слова.

Что я там знала-понимала, дважды два.

Но эти строки, эта струнность, этот звук.

Вся наша юность, академия наук.

А как стоялось, как на грех, на каблуках.

А как боялась я прорех в своих стихах.

А вообще-то не боялась ничего.

И это было любопытнее всего.

И вот поет в машине детский голосок.

И пузырьки опять бегут наискосок.

Я еду, еду под больничный свой мотив.

Но человек мой единичный будет жив.

17 января

«За всех, кто жизнь прошел без шрамов…»

За всех, кто жизнь прошел без шрамов,

Без повреждений кошельку –

Все отсидел Варлам Шаламов,

Один на сумрачном веку.

Все в мире кооперативы.

Все шапки, «волги», дачный свет.

Всех литераторов, что живы,

И тех, кого в помине нет.

Всех аспирантов-диссертантов,

«Литературки»-«огоньки».

Все эти сонмища талантов,

Их легионы, их полки…

Невозмутимая державность.

Невидимая неисправность.

Непоправимая беда.

Все-все перечеркнул тогда

Один-единственный. За многих.

За сотни тысяч тел убогих,

Лежащих в безызвестном рву –

Заговорил он наяву.

Почти один. Не отвлекаясь.

Покуда прочие, не каясь,

Растапливали свой камин –

Он землю скреб, неутомим.

Пророк угрюмый. Неудобный.

Вергилию уже подобный.

Пусть школьник учится ему.

Пусть постигает Колыму.

17 января

«В нашей горной деревне хозяйке не нужен нож…»

В нашей горной деревне хозяйке не нужен нож.

По-другому сказать хочу, но нет, не умею…

Я еще надеюсь воочию видеть, как ты уснешь

От моих погружающих в сон поцелуев в шею.

Ничего не нужно. Железной дороги нет.

И сюда не везет экипаж, как оно бывало.

Огонька не видно. Какой тут на склонах свет.

Засыпай, говорю, я поправлю тебе одеяло.

Ничего не нужно. Тут женщинам не бывать.

Не бывать, и все тут. Тут нет ни зимы ни лета.

Я сама заправляла белоснежную эту кровать.

Напевая шотландского, кажется мне, поэта.

Ничего не бойся. Я столько тебя ждала.

Не таких как я – тебе следовало бояться.

Те, другие, пьют кровь, забирают у вас тела.

Наплодят детей – те, как мошки, в глазах роятся.

Поздно, поздно уже. Заехал – теперь спасен.

Ничего земного с тобой тут не приключится.

Я еще увижу, как ты погружаешься в сон

От моих поцелуев, вот тут, вот тут, над ключицей.

18 января

Прощание Андромахи

В своей жажде прекрасного я захожу и далеко, бывает.

Я уж писала, что хотела под Новый год перевести одну старую безымянную вещь.

И перевела.

Аноним. Франция. XV примерно век.

Андромаха выходит во двор одна,

В рубашке домашнего полотна.

Она не спала от тоски и тревоги,

Так ночь и прошла без сна.

Гектор с ней даже не говорит.

Доспех сияет и шлем искрит.

Плачет жена, заклинает мужа.

Муж догорает, жена горит.

Плачет она и зовет его.

Того единственного одного.

Кого еще звать ей на этом свете,

Когда не останется никого.

А он и не слышит, как неживой.

Стоит на линии передовой.

Ни жалости, ни милосердья в нем.

Все-все сожжено огнем.

Тогда в отчаянии жена

Сзывает женщин и имена

Она выкликает – сестер и мать.

Не ей же одной страдать…

Просите, плачьте, – она говорит.

Рыдайте, пока он весь не сгорит

На ваших глазах, матерей и сестер,

Он весь сгорит как костер.

Сынок, погоди, снимай свой доспех, –

Мать говорит, – не бросай нас всех.

Постой,