Только не разбей - Николай Глаголев

слишком подробно. Чужая квартира. Лена без халата, не в больничной усталости, а в домашнем свете. Смех. Лёгкость. Тайна, которая сначала бодрит. Отсутствие быта. Отсутствие тёщи. Отсутствие обязанностей. Отсутствие всего тяжёлого, на чём, собственно, и стоит обычная жизнь.

И чем яснее он это видел, тем отчётливее понимал: именно вот это и не его.

Не потому, что он лучше Гены. Не потому, что такой уж верный муж или рыцарь тёплого очага. И не потому, что боится. Хотя и боится тоже. Просто сама картинка, такая удобная, соблазнительная, правильно мужская — вдруг оказалась ему тесна. В ней всё было устроено слишком выгодно. Как дешёвая схема, где один человек хочет оставить у себя и дом, и тайну, и спокойствие, и острое новое чувство — и ещё хочет, чтобы никто не плакал. Как будто можно отрезать от жизни только удовольствие, а всё остальное оставить на месте.

— Ну? — спросил Гена, не дождавшись ответа. — Чего молчишь?

— Думаю.

— И что надумал?

Вова помолчал ещё.

— Что это не моё.

Гена посмотрел с лёгким сожалением, как на человека, который добровольно отказался от хорошего коньяка по причине неправильного воспитания.

— Почему? — поинтересовался он.

— Не знаю, — протянул Вова честно. — Но не моё.

— Слишком сложно думаешь.

— Может быть.

— Да точно. Ты всё время хочешь, чтобы жизнь была как операция: здесь разрез, здесь шов, здесь чисто. А она так не устроена.

— Я знаю.

— Нет, — заспорил Гена, — не знаешь. Иначе не сидел бы сейчас с таким лицом.

Призрак молчал дольше обычного. Потом объявил без насмешки:

«Вот и всё, попутчик. Иногда человеку достаточно честно представить, как именно он будет счастлив, чтобы понять: нет, спасибо».

Вова усмехнулся.

«Ты теперь на моей стороне?» — почти весело подумал он.

«Я на стороне интересного».

Дальше ехали молча. Забрали ещё какой-то свёрток. Передали коробку. Постояли у гастронома, пока Гена о чём-то шептался с очередным знакомым. Но внутри у доктора Никольского уже что-то успокоилось. Не радостно. Не победно. Просто без той липкой неопределённости, которая держала его последние дни.

….Остывание с Леной началось не со слов.

Это вообще редко начинается с разговоров, когда у людей есть хотя бы капля ума.

Он просто перестал создавать ситуации, в которых можно было оказаться с ней вдвоём. Не задерживался у ворот больницы, если видел медсестричку у остановки. Не притормаживал автоматически. На лестнице разговаривал коротко, как со всеми. Если было о чём — по делу. Если не было — тем более. Не ловил её взгляд через операционный стол и, главное, не искал его.

Первые два дня это казалось почти физическим усилием. Как когда человек перестаёт машинально трогать больной зуб языком: понимает, что не надо, но всё равно тянется.

Лена заметила быстро. И, как он и предполагал, не устроила никакой сцены. Но совсем без слов не обошлось.

Однажды перед операцией она стояла у мойки и мыла руки, яростно, до локтя, как всегда. Он проходил мимо.

— Подвезти не предлагаешь? — спросила она, не оборачиваясь. — После работы.

Сказала легко. Почти шуткой.

— Я сегодня без машины, — соврал он.

Лена локтем выключила воду, взяла стерильную салфетку и только тогда посмотрела на него.

— Понятно.

И всё.

Через пару дней встретились на лестнице.

— Привет, — уронила она, замедлив шаг.

— Привет.

— Ты какой-то правильный стал, — отметила Лена с укором.

— С чего ты взяла?

— С того, что раньше ты хотя бы улыбался.

Он хотел ответить что-нибудь умное, осторожное, достойное. Получилось только:

— Работы много.

Она кивнула.

— Ну да. Работа — хорошая вещь. Ей всегда можно прикрыться.

Потом посторонилась, пропуская его, и пошла вниз.

Призрак после паузы заметил:

«Хорошо сказала, точно. Ни намёка на скандал».

Вова промолчал.

Последний разговор вышел совсем коротким.

Они снова оказались вдвоём в операционной после плановой аппендэктомии. Не совсем одни, а просто остальные на минуту вышли: кто за историей, кто за рентгеном, кто покурить. Лена складывала инструмент. Он снимал перчатки.

— Не переживай, — произнесла она вдруг.

Вова поднял голову и спросил совершенно искренне:

— О чём?

— О том, что ты там у себя решил. Я не собиралась тебя тащить в новую жизнь.

Сказано было спокойно, с той взрослой усталостью, которая иногда приходит к людям раньше положенного.

— Лена…

— Не надо, Вов. — Она закрыла бикс. — Всё я поняла. Ты нормальный мужик. Просто не для этого.

И опять оставила ему возможность уйти без позора. Как будто и здесь решила за двоих сделать работу поаккуратнее.

Он стоял, держа в руках скомканные перчатки, и вдруг почувствовал почти благодарность. Неловкую, неприятную, но настоящую.

— Прости, — вырвалось у него.

Она пожала плечами.

— За что? Ничего же не было.

И улыбнулась. Не зло. Даже не печально.

После этого всё и закончилось.

Не в один день, конечно. Больница — не театр, и люди в ней не могут исчезнуть из кадра по воле автора. Они ещё работали вместе, ещё говорили, ещё сталкивались в коридорах. Но исчезло главное — внутреннее ожидание. Он перестал искать её глазами. Она перестала держаться рядом лишнюю секунду. Их общение вернулось в тот взрослый, суховатый больничный порядок, из которого когда-то и выросло.

Дома Ольга ничего не спросила.

Она по-прежнему вела себя спокойно, внимательно, чуть точнее обычного. Как человек, который уже что-то заподозрил, но решил пока жить не по подозрению, а по фактам. Вова это чувствовал. И, может быть, именно это тоже помогло ему остановиться: не страх разоблачения, а невозможность и дальше носить в дом две версии себя.

«Ну что, — привязался призрак однажды вечером, когда Вова сидел в машине у больницы и просто курил, не заводя мотор, — не понравилась тебе роль счастливого негодяя?»

— Не понравилась.

«Слабак».

— Может быть.

«Или, — продолжил размышлять призрак после паузы, — у тебя просто вкуса к двойной жизни меньше, чем способностей».

Вова усмехнулся.

— Это ты меня сейчас хвалишь?

«Ни в коем случае. Я всего лишь констатирую потерю любопытного сюжета».

— Зато без лишней грязи.

«Не обольщайся. Грязь уже была. Ты просто успел не увязнуть».

Доктор Никольский выбросил окурок, завёл машину и поехал домой.

Вечер был обычный. В окнах горел свет. У подъезда сидел соседский кот с физиономией уставшего философа. Дома, наверное, уже накрывали на стол, Зинаида Петровна говорила что-нибудь про сахар в компоте, Ольга искала, куда делся нож. Обычная жизнь. Тяжёлая, скучная, тёплая, своя.

И она не показалась ему проигрышем.

Глава 24. Взлёт и падение

Утром дома его прижали без всякого сговора.

Сначала Ольга. С