Только не разбей - Николай Глаголев

Мысль о сроках тревожила по-настоящему и раздражала. Призрак молчал. Вова не спрашивал. Но думал об уходе призрака постоянно.

Через два дня стал волноваться сильнее.

День на работе был до невозможности обычный. Утренний обход. Перевязка. Боря спорил с педиатром о том, можно ли выписывать мальчишку с остаточной температурой, и делал это, как всегда, с удовольствием, не уставая наслаждаться собственной важностью. В приёмном орал пьяный отец ребёнка с разбитой бровью. Жизнь шла.

Вова в какой-то момент привычно подумал про Борю что-то едкое и почти автоматически ждал, что призрак это подхватит. Не подхватил.

«Ну?» — мысленно позвал Вова.

Тишина.

Он даже не остановился. Просто отметил. Потом, уже в операционной, когда Серёжа-анестезиолог в третий раз за день произнёс своё любимое «ну, сейчас будет весело», Вова опять по инерции ждал внутреннего комментария. Ничего.

Только к вечеру, взглянув на очки, спросил:

— Ты со мной?

«А где мне быть, — отозвался призрак сразу, — не волнуйся ты так».

«Я и не собирался», — тут же подумал Вова и насупился.

«Предсказуемо».

Доктор Никольский понимал, что призрак уже на пороге и плавно сводит на нет их общение.

После этого голос ещё несколько раз напомнил о себе. Как обычно. Без торжественности. Где-то даже особенно ехидно. Однажды помог Вове на операции короткой репликой про угол расположения зажима. Потом — съязвил над Гениным способом жить, когда тот случайно встретился им у гастронома. Иногда подолгу молчал. И, возможно, поэтому сам момент исчезновения Вова пропустил.

Окончательно он понял это как-то утром на работе.

Пришёл раньше всех — нужно было доделать выписку. Взял в руки очки, развернул и свёл дужки.

— Доброе утро! Отзовись, — его голос дрогнул.

Тишина.

Вова подождал.

Потом сказал мысленно, без раздражения:

«Хватит».

Ничего.

Вова сидел, не двигаясь. Потом вдруг очень спокойно положил очки на стол.

«Вот и всё», — подумал он.

Без драмы. Без хлопка двери. Без последней фразы. Даже это призрак сделал по-своему — так, чтобы никакого удобного финала у человека не осталось.

— Сволочь, — сказал Вова вслух.

В этот момент заглянула Людмила Ивановна.

— Это вы сейчас кому?

— Себе, — мрачно ответил он.

— Тогда продолжайте, — пожала плечами она. — Только негромко. У нас дети спят.

И ушла.

Вова даже усмехнулся.

День после этого пошёл своим чередом. Вот это, пожалуй, и оказалось самым неожиданным. Не случилось никакой внешней катастрофы. Никто не умер от того, что в голове стало пусто. Не дрогнули руки. Не потемнел мир. Леонид Аркадьевич не остановился у стола и не спросил: «Никольский, что это с вами, будто вы осиротели умом?» Всё продолжалось вполне буднично.

Он работал. Смотрел. Решал. Ошибался не больше обычного. И не меньше.

Это было почти оскорбительно.

Позже пришла не тоска даже, а другое чувство — как после долгого разговора, оборванного на середине. Человек ещё не успел понять, важно ли было сказанное, а собеседник уже встал и вышел.

Дома Ольга сидела на диване и штопала какую-то одежду. Вова остановился в дверях и вдруг понял, что впервые за много месяцев ему некому прокомментировать эту картину.

— Ты чего? — вскинула жена глаза.

— Ничего. Просто любуюсь тобой.

— Устал?

— Немного.

Она кивнула и больше не спрашивала.

Уже ночью, когда она уснула, Вова встал, вышел на кухню, взял очки, развернул дужки, надел. Постоял так минуту.

— Ну? — спросил он зачем-то.

Тишина.

Призрак не отозвался ни на следующий день, ни через неделю.

Жизнь, как ей и положено, не признала этот момент значительным. В этом была почти обида и почти утешение.

Только иногда, в коротких паузах между делом, он ловил себя на том, что уже придумал внутри реплику, уже приготовился услышать сухое, точное, издевательское продолжение — и лишь потом вспоминал, что продолжения не будет.

Вот тогда становилось по-настоящему тихо.

Но и это проходило.

К концу второй недели он почти перестал ждать. Понял, что акт действительно закончился.

Очки лежали в кармане пиджака — по привычке, не по необходимости.

Он не выбросил их.

И не собирался.

Глава 31. Исповедь

Жизнь продолжалась. Вова в очередной раз встретился с Грачом на дежурстве. Он уважал Валерия Валентиновича как опытного и знающего хирурга, но не одобрял его болезненного пристрастия к алкоголю. Работать с ним любил, несмотря на тяжёлый характер доктора, потому что именно на его сменах получал разрешения на многие самостоятельные операции. Иногда, что греха таить, делал и без разрешения, правда, если несложные.

В этот вечер на дежурстве Грач сидел в ординаторской. На коленях лежала раскрытая газета. От него обыденно тянуло перегаром.

Боря заканчивал писать истории болезни. И обратился к Вове:

— Останусь-ка я подежурить с вами. Больно интересные у вас дежурства всегда.

Вова покосился на безмолвного Грача и небрежно бросил:

— Дело твоё.

Сергей, дежурный анестезиолог, заскочил к ним уточнить про хирургические планы на вечер. Узнал, что никто ещё не поступил, налил себе крепкого чаю.

В тишине телефон зазвонил неожиданно громко.

— А вот и приёмное, — констатировал Вова, снял трубку, послушал и обратился к Грачу: — Валерий Валентинович, падение с высоты. Пойду посмотрю, или вы сами?

— Иди смотри. Рентген, анализы — всё, как положено. Я проверю.

Боря поспешил за сорвавшимся с места Вовой. Анестезиолог продолжил пить чай.

Данные анамнеза, осмотра и рентгена однозначно указывали, что у тринадцатилетнего парня, сорвавшегося с крыши сарая, травма паренхиматозного органа брюшной полости, скорее всего, печени.

Вова набрал ординаторскую, долго слушал гудки, наконец Грач ответил:

— Что там у вас?

— Травма печени, надо оперировать.

— Вова с волнением ждал ответа.

— Начинайте с доступа и без глупостей, — я подойду. Анестезиологу скажу, чтобы бежал.

Вова дал необходимые распоряжения и стал поспешно заполнять историю болезни.

Закончив с этим, он заглянул в ординаторскую — никого. Подождав немного, решил идти мыться.

Операционная встретила привычным жаром лампы.

Подросток лежал под наркозом. Серёжа подключал к вене флакон с раствором.

Боря уже прибежал, успел одеться в стерильное и молча проверял инструменты у операционной сестры на столике.

Грача всё ещё не было.

Вова посмотрел на часы. Ждать больше нельзя.

— Начинаем.

Живот открыли быстро.

Кровь появилась сразу. Тёмная. Густая. Её было много.

Вова осторожно отвёл печень, не убирая кровь из брюшной полости отсосом. Промокнул немного. Разрыв казался большим.

Но он искал не только его. Желчь. Не видно. Хорошо.

— Будем делать реинфузию, — уведомил Вова почти автоматически, — готовьте необходимое.

Серёжа поднял глаза. Кивнул. Никаких вопросов.

Вова сам поймал себя на этой мысли. Месяц назад такую команду