Нареченная ведьма - Людмила Семенова

чувство тревоги стерло аппетит и скрутилось внутри, как твердый колючий ком. Запах дорогого мыла стал казаться затхлым и кислым, а одежда неприятно холодила кожу. Однако жаловаться было некому, и девушка решила идти до конца.

Напоследок Гуннар предложил ей выйти на палубу, откуда уже можно было рассмотреть приближающийся порт Юмалатар-Саари и вычурные здания столицы — Йосса-Торнеа, города, который прежде казался Илве далеким, волшебным и пугающим краем.

Илва крепко вцепилась в ограждение и подставила ветру лицо. Он отчаянно трепал ей волосы, но его прикосновения не казались холодными и злыми — сейчас, после тяжелой атмосферы в комнате и обеденном зале, они даже вселяли бодрость и задор. Она вглядывалась в дома из розовато-бурого камня, крыши и купола, которые будто были вырублены из камней-самоцветов. В порту поджидали корабли, больше и красивее всех, что Илве доводилось видеть с берегов Маа-Лумен, а над волнами кружились белоснежные чайки. Когда их жалобные крики доносились до Илвы, ей казалось, что она слышит плач и зов собственного ребенка.

Глава 3

Белые ночи в Северном Городе и его окрестностях давно закончились, и дневная синева поблекла, прониклась межсезонной грустью. Терхо стоял на берегу из гранита, сложенном человеческими руками, и за его спиной загорались газовые фонари, словно множество лун. Но он видел перед собой черные небеса и пламя костра, слышал трели ночных птиц и ощущал запахи целебных и ядовитых трав. По воле бушующей внутри молодой энергии, а также из-за кровавого следа, оставленного в родном краю, его потянуло сюда — к очарованию и опасностям большого города. Но всякий раз, когда близилась ночь, Терхо сознавал: деревня просто так его не отпустит, как и призраки прошлого.

— Все мечтаешь, белоголовый? — спросил Андрей, мужик лет пятидесяти, с круглым добродушным лицом и кудрявой бородой. Вместе с ним Терхо работал на городской конюшне и жил по соседству в дворовом флигеле.

Терхо кивнул, и Андрей, по-отечески коснувшись его плеча, предложил:

— Давай-ка в чайную, охота горячих бубликов с голодухи! Да и холодает уже, скоро не до мечтаний будет, когда морозы ударят.

— До морозов пока далеко, — возразил Терхо. — Прежде еще осень надо встретить, а холодов я не так уж боюсь: они с детства были мне по душе.

— Ну, тебе же лучше, парень, но душа душой, а об одеже на зиму тоже позаботиться надо. Кафтан-то у тебя вон какой изношенный! Ты послушай все-таки старого Андрея, не отмахивайся!

— Не рано ли ты себя стариком-то называешь? Но все равно спасибо, — улыбнулся юноша, про себя подумав, что его душа куда более изношена, нежели кафтан.

Старший товарищ протянул ему цигарку, закурил сам и они отправились в чайный дом, где многие извозчики и конюхи могли поесть, отдохнуть, а заодно и напоить лошадей. Когда денег было мало, рабочие перебивались пустым кипятком, но в более удачные дни баловали себя крепким чаем, хлебом с маслом или бубликом. Перекусив и разомлев от горячего питья, словоохотливый конюх сказал:

— По-хорошему жениться бы тебе пора, Терхо! Бедность бедностью, а свое гнездо, хоть самое маленькое, каждому надо свить. Вот тогда и будешь обихожен да здоров! Есть у тебя в родных краях подруга?

— Нет у меня никого, Андрей, ни подруги, ни родных, — промолвил Терхо. — Ничего, вот на ноги встану и обзаведусь семьей, а вдвоем жить впроголодь не дело.

— И то правда, — кивнул Андрей. — Работать-то ты умеешь! Смотри только в беду не попади, а то вам, молодым ребятам, в большом городе часто кровь в голову бросается.

Терхо лишь многозначительно кивнул, привыкнув к наставлениям конюха. Он знал, что у того в деревне осталась большая семья, и Андрей привык по-отечески переживать за всех молодых и неоперившихся. Другие мужики на конюшне тоже относились к Терхо по-доброму за его расторопность и умение ладить с лошадьми.

Однако сам Терхо никого не подпускал слишком близко. Зато на совесть заботился о лошадях, которых зачастую выгоняли на извоз уже старыми и больными, а потом за бесценок продавали на корм собакам. В его вещевом мешке еще хранились целебные травы, которые Терхо собирал в лесу по бабкиным заветам. И теперь он добавлял их в корм и воду для лошадей, а в минуты отдыха нашептывал им древние заговоры, снимающие боль и усталость.

Собственный короткий досуг он чаще проводил в одиночестве. Поначалу, прибыв в Северный Город, Терхо бродил по его проспектам, заглядывал на рынки и в трактиры, иногда посещал ярмарки и народные гуляния. Это заглушало тоску по навсегда утерянному дому, дикому лесу и оставшемуся там верному другу Эйнару.

Но с некоторых пор у Терхо появилась еще одна тайна, о которой не следовало знать ни Андрею, ни другим мужикам, ни даже его товарищу — тот, с собственным горьким опытом за плечами, вряд ли бы одобрил. Обитала эта тайна невдалеке от большого рынка в центре Города, где не так давно случился большой пожар. Едва возведенные новые каменные строения выглядели сурово, но совсем не парадно — будто в них навсегда поселилось тревожное предчувствие разрушения и упадка.

А во дворе одного из зданий таилась небольшая черная дверь, ведущая в полуподвал. И знали об этом укрытии только колдуны Северного Города, ревностно оберегающие тайну от простых людей, что бедных, что богатых. Местные жители любили затейливые и даже опасные развлечения, но сюда никто из них до сих пор не добрался. Хрупкий покой этого места удерживался не столько чарами, сколько негласной круговой порукой, связывающей людской и потусторонний миры.

Ни Андрей, ни прочие конюхи даже вообразить не могли, что Терхо совсем недавно коснулся черты между этими мирами. Точнее, он с детства знал, что его бабка была колдуньей-жрицей, и охотно перенимал ее секреты и навыки. Все нарушила ее нелепая и страшная смерть от руки деревенского пьяницы — она заживо сгорела в курятнике с маленькой внучкой, сестрой Терхо. После этого он оказался сначала в доме пастора, отобравшего у мальчика истинное имя, а потом и в Нижнем мире, в рабстве у жестокого жреца, которое должно было длиться вечно — если бы не Эйнар… Если бы не пытливость и самоотверженность друга, который не пожалел себя ради спасения ребенка, ставшего родным не по крови, а по душе.

И теперь Терхо алчно пил каждую минуту отвоеванной жизни, короткого людского века, который был куда прекраснее столь унылого бессмертия. Вначале он бродил по лесу вместе со своим