Калинова Усадьба - Алла Евгеньевна Титова

— Ты чего? — опешил он, но руки уже сами легли ей на талию. — Радуешься чему?

— Тому, что я умная, — выдохнула Злата ему в губы. — Тому, что всё идёт по плану. Тому, что ты у меня есть и сейчас мы будем это праздновать.

И она поцеловала его — жадно, властно, не оставляя сомнений, чего хочет. Пастушок забыл про все вопросы. Да и какие вопросы, когда она вот так, рядом, смеётся и любит его?

А Злата, задыхаясь в поцелуе, думала о другом.

О том, что Параскея, видно, выгнала его — иначе Данияр не прискакал бы ночью таким. Сложись иначе, он вернулся бы утром, спокойный и довольный. Или вообще не вернулся бы, остался с ней. Значит — отказала. Значит — путь к свадьбе свободен.

Она почти жалела эту рыжую. Почти. Параскея была красивая, и Злата понимала, почему Данияр так вцепился в неё. Но красота — это не всё. Красота не спасёт семью от разорения. Красота не заплатит долги. А Злата спасала не себя — отца, мать. И если для этого нужно растоптать чужую любовь — что ж. Она растопчет. Хоть две!

Отец, когда узнает, что свадьба состоится, выдохнет с облегчением. Мать перестанет плакать по ночам. Долги закроют. А Данияр… Данияр со временем привыкнет. Мужчины привыкают. Особенно если жена красива, умна и не лезет в душу.

А я не полезу, — подумала Злата, скользя губами по шее пастушка. — Буду формальной женой, как и обещала. А он пусть делает что хочет. Мне-то что?

Но где-то глубоко, на самом дне, шевельнулось что-то похожее на горечь. Неужели она никогда не полюбит вот так — без оглядки, без расчёта, как этот глупый парень, что лежит сейчас под ней и смотрит влюблёнными глазами? Неужели вся её жизнь — это торг, выгода, холодный ум и никакого тепла?

Она отогнала эту мысль. Не время. Не место.

Сейчас — можно забыться. Можно побыть просто женщиной, которая получила то, что хотела. Которая победила. И пусть победа эта горьковата на вкус — всё равно победа.

Она позволяла себе эту роскошь, пока за стеной шумел лес, а на чистой, выбеленной простыне не осталось ни следа от её циничных мыслей — только тепло, только страсть, только её торжество.

И пастушок, который держал её так, будто она была самым дорогим, что у него есть в жизни.

Она позволяла ему так думать.

Глава 34

В светёлке купеческого дома Сухоруковых было шумно и весело. Осеннее солнце, пробившись сквозь тучи, заглядывало в окна, золотило пылинки в воздухе, играло на разложенных на столе украшениях — монистах, колтах, височных кольцах, перстнях с цветными стёклышками, что в здешних краях сходили за самоцветы.

За окном, в узком переулке, слышались голоса — торговки перекликались, возчик ругался с лошадью, где-то далеко лаяла собака. Жизнь шла своим чередом, обычная, будничная, и только в этой светёлке пахло праздником — ладаном из лампадки, воском от свечей, дорогими маслами, которыми мать велела натереть дочери волосы.

Злата сидела перед небольшим медным зеркальцем, а две её подружки — круглолицая Ульяна и тоненькая, вертлявая Марфа — суетились вокруг, примеряя на неё то одно, то другое.

— Вот это, гляди, как идёт! — Ульяна приложила к вискам Златы серебряные колты с зернью. — Прямо княгиня!

— Да что ты, — перебила Марфа, подсовывая другое — с чернением и сканью. — Это же от бабушки, старинная работа. Вот где красота!

Ульяна обиженно поджала губы, но спорить не стала — Марфа всегда была главной в их паре, бойкая, языкастая, с острым взглядом, который замечал всё. Злата позволила им препираться, не вмешиваясь. Она смотрела на себя в зеркало и видела незнакомку.

Красивую, нарядную, с глазами, в которых не было ни капли той радости, что полагалась невесте.

В зеркале отражалась светёлка — высокие, побеленные известкой стены, занавески на окнах с вышитыми петухами, сундук в углу, обитый железными полосами, на котором лежали стопки приданого. Запах яблок — на окне их стояла целая миска крупных, жёлто-зелёных, и их терпкий аромат смешивался с запахом воска и ладана. Злата любила этот запах. Он напоминал детство, когда ещё не нужно было думать о долгах, о выкупе, о спасении семьи.

Но она улыбалась — для подружек, для матери, для себя самой. Улыбалась, потому что так надо.

Мать сидела чуть поодаль, на лавке, крытой узорчатым половиком, и в глазах её стояли слёзы. Счастливые слёзы, материнские. Она не мешала девкам суетиться, только смотрела на дочь и улыбалась. Иногда она подносила платок к глазам, промокала — и снова улыбалась.

— Матушка, ну чего ты? — Злата обернулась к ней. — Радоваться надо, а ты…

— Радуюсь, доченька, — всхлипнула мать, промокая глаза уголком платка. — Радуюсь. Такая ты у меня красавица. Такую партию делаешь.

Она подсела ближе, взяла дочь за руку, погладила по пальцам, унизанным перстнями. Её собственные пальцы — сухие, с набухшими венами, знающие, сколько бессонных ночей она провела, считая медяки и гадая, хватит ли до конца месяца. И вот теперь — хватит. Всё будет.

И тихо, чтобы подружки не слышали, шепнула:

— Спасительница ты наша, Златушка. Если б не ты — пропали бы. Отец уж и не знал, как быть. А ты… ты у меня умница. Всё устроила.

Злата сжала материнскую руку в ответ. В груди кольнуло — то ли гордость, то ли стыд, то ли всё вместе. Но она улыбнулась — светло, открыто, как и полагается невесте на выданье.

Спасительница. Да. Только вот цена этого спасения — чужая любовь, растоптанная её расчётом. И чужое сердце, которое она сломала, даже не вздрогнув.

— Всё хорошо будет, матушка. Вот увидишь.

Подружки снова защебетали, заспорили, какие бусы лучше — янтарные или сердоликовые. Мать отошла к столу, стала перебирать украшения, советовать. А Злата снова повернулась к зеркалу и поймала своё отражение.

Красивая. Умная. Спасительница.

И совсем, совсем не счастливая. Но не время для этого…

* * * * *

В Калиновой усадьбе было тихо и пусто.

Ветер гулял по двору, срывал с деревьев жёлтые листья, кружил их в воздухе, бросал под ноги. Небо низко нависало над крышами, серое, тяжёлое, готовое вот-вот пролиться дождём. Но дождь всё не начинался — только ветер крепчал, завывал в трубах, хлопал незакрытыми ставнями.

Данияр не