Грань Света - Даниил Светлов

пересказывал биографию. Я читал его стихи и говорил о них так, будто происходящее в них случалось со мной. В какой-то момент в классе стало очень тихо. Когда я закончил, учительница вытерла глаза. Я смутился. В тот момент я решил, что литература — опасная профессия. Можно нечаянно довести человека до слёз.

Со временем некоторые тексты начали словно открываться изнутри. Я не анализировал их — я входил в них, как входят в помещение, не замечая порога. Это происходило само. В такие моменты ум отступал, а включалось что-то другое — более тихое и более точное.

Я много общался с актёрами и видел, как они, измождённые, сидели перед зеркалом в гримёрке, пытаясь вернуться к себе. Они отдавали себя роли до конца — и потом собирали обратно. Наверное, со мной происходило что-то похожее — только без сцены и зрителей.

Со временем я понял, что способен не только чувствовать чужие тексты, но и входить в иные эпохи так, будто они всё ещё живут во мне.

С первых уроков истории, когда мы дошли до глав о Древнем Египте, со мной начало происходить что-то странное.

Картины древнего мира разворачивались передо мной так ясно, будто я вспоминал их, а не узнавал. Я видел Нил, медленно и тяжело несущий воды мимо пирамид Гизы. Воздух казался густым и тёплым, как перед грозой. Песок под ногами был раскалён.

Сфинкс казался не просто памятником. В нём было что-то упрямое, неподвижное и слишком живое для камня. Я видел тень колоннад, в которой прятались от солнца жрецы. Слышал, как скрипит тростниковое перо по папирусу и как глухо отдаётся удар молота в глубине строящегося храма.

Я с жадностью ловил каждое слово учителя, перечитывал страницы снова и снова. И вместе с тем жила странная, глубокая тоска — по чему-то знакомому, но утраченному.

Я записался в археологический кружок при Эрмитаже и подолгу стоял в египетском зале. Смотрел на канопы, папирусы, саркофаги. Иногда задерживался у мумии дольше других.

Однажды на занятии кружка, когда археологи рассказывали о предстоящей экспедиции в Гизу, что-то внутри резко напряглось.

Я поднялся сам, не успев понять, зачем.

— Под лапами Сфинкса есть помещения, — сказал я.

В комнате повисла пауза. Кто-то тихо кашлянул и сразу замолчал.

Один из археологов посмотрел на меня слишком внимательно. Секунду — дольше, чем нужно. И только потом продолжил разговор.

В этот момент я почувствовал, как кровь приливает к лицу. На мне был свитер с вытянутыми локтями, и я вдруг понял, что только что прозвучал как человек, который вчера лично проверял Сфинкса изнутри.

Я сел.

Следующие пять минут я старательно пытался выглядеть так, будто подобные заявления делаю ежедневно — между завтраком и уроками математики.

Внутри же происходило другое: я лихорадочно перебирал в памяти, откуда это вообще взялось. Может, где-то читал? Может, видел в журнале? Может, просто хотел произвести впечатление?

Больше всего я боялся, что археолог сейчас спокойно скажет:

— Молодой человек, откуда вы это взяли?

И мне придётся ответить честно:

— Сам не знаю.

К счастью, он ничего не спросил.

Но остаток занятия я просидел тихо, с видом человека, который случайно нажал не ту кнопку и теперь делает вид, что так и задумано.

Также я очень любил географию. Она стала для меня окном наружу — туда, где жизнь становилась шире и свободнее.

Мы жили за железным занавесом. Просто взять и поехать в другую страну было невозможно. Тогда я купил большую карту мира и повесил её на стену.

Я начал собирать иностранные монеты. Деньги на транспорт и обед, которые давала мама, я откладывал. Я лишал себя булочки в школьном буфете и ездил в общественном транспорте без билета.

Нужно было быстро броситься к билетному аппарату, пока строгий контролёр не схватил тебя за руку и не спросил: «Мальчик, а где твой билет?»

Или успеть выскочить из задней двери трамвая, пока он продирался через толпу непроснувшихся и потому злых пассажиров.

Поэтому все мои свободные деньги уходили на рынок нумизматов.

Но однажды мне крупно повезло. В тот день наш класс поехал на экскурсию в Выборг. Когда мы шли к станции, кто-то впереди пинал железку. Когда очередь дошла до меня, я поднял её. Это оказался старый шведский штык.

Когда я принёс его старшекласснику, увлекавшемуся историческим оружием, он молча вынес коробку, доверху наполненную иностранными монетами. Как выяснилось, его отец был капитаном дальнего плавания.

Я вышел на улицу с этой коробкой, словно в руках у меня был весь мир. По крайней мере, та его часть, которая звенела. Тогда это казалось просто удачей.

Я часами перебирал монеты, слушая их тихий звон и ощущая их вес. Одни были с отверстиями, другие — необычной формы.

Сначала я хотел собрать монеты всех стран, но потом сузил круг и остановился на Африке. Почему именно на ней — не знаю. Возможно, из-за Египта и того тихого притяжения, которое жило во мне с детства.

Чем уже становилась география, тем глубже становилось это ощущение.

С монетой в руке я подходил к карте — и пространство вокруг словно отступало. Я стоял на берегу, чувствовал влажный воздух, слышал тяжёлое дыхание океана. Это было не мечтой — это было предчувствием.

Я знал — по крайней мере, тогда был в этом уверен: где-то есть место, которое однажды станет моим.

Через много лет я вышел к этому берегу и сразу узнал его. Узнавание произошло раньше, чем взгляд успел что-то сравнить.

Он оказался не в Африке — просто когда-то я ошибся с координатами. Теперь я живу здесь: сижу в тени кокосовых пальм, смотрю на морскую рябь и вижу, что берег, который когда-то казался мечтой, всё-таки существует.

Глава 7. Красная сфера

Итак, я твёрдо решил оказаться на берегу моря — на жёлтом песке, среди пальм, которые покачивались на ветру.

Это было не просто красивое воображение. Это была точка, в которой я хотел оказаться.

Взяв телефонный справочник, я начал изучать все доступные институты и университеты в Ленинграде.

Ленинградский институт театрального искусства — престижно, привлекательно, перспективно. Но за последние годы я уже пресытился актёрской средой и бесконечными походами в театры. Это было знакомо — слишком знакомо.

Ленинградское высшее мореходное училище. В воображении сразу возникал образ капитанского мундира и южного порта. Но за этим стояли годы казармы, дисциплина и профессия, в которой я не был уверен. Где