Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов

На четвертый день я все еще не знаю ничего о своей дочери.

После обеда меня разыскивает врач из отделения для недоношенных. Просит пройти с ней в ординаторскую, хочет со мной поговорить. В голове проносится: хорошо еще, что женщина, наверное, без шлепков обойдется. Я ее узнаю, это она приходила в день родов осмотреть Жужи.

Она садится напротив и спрашивает, знаю ли я, что с моей дочерью. Все хорошо, отвечаю я, муж и мама каждый день ее навещают. А она мне: нет, не хорошо. Я ничего не понимаю. Мне нужна помощь, но обратиться не к кому, в комнате только мы двое. Высокая, сухопарая брюнетка в очках. Некрасивая, не нравится она мне, и смотрит на меня так странно с высоты своего роста. Чувствую себя маленькой, вонючей и тупой. Не хочу слышать ее слов.

Она просит меня сходить проведать Жужи в отделение для недоношенных. В этот момент врывается мой врач. Я с облегчением выдыхаю – лучше уж шлепки по попе, чем этот разговор! Кадар вопит, что матери надо восстановиться, а докторша – что у матери есть право знать правду. Она пулей вылетает из кабинета, но перед уходом успевает сказать, что плохо я выбрала себе врача. И хлопает дверью.

Доктор Кадар в некотором замешательстве, но он быстро берет себя в руки. Коллега чересчур переживает, не нужно верить ни одному ее слову, а вот он, напротив, столько раз уже такое видел и спешит уверить, что ничего серьезного нет – такие уж они, эти педиатры. У него самого жена в детском работает, ему-то не знать, как они любят сгущать краски. Нравится им из мухи делать слона.

(Сама себя похлопывает по щекам и щиплет за них).

Через пять дней после родов нас отпускают домой. Я чувствую слабость, легкое головокружение, но, по мнению доктора Кадара, со мной все в порядке. С невозмутимой естественностью принимает он три тысячи форинтов, заранее вложенные в конверт. Это три мои месячные зарплаты. Теперь к Жужи!

Доктор Гёрёг – главный врач отделения интенсивной терапии – вопросительно смотрит на мою маму и мужа, все ли в порядке. Они кивают, но он рассказывает, что, когда Жужи принесли из родильного, у нее были судороги, и с тех пор, чтоб избежать их повторения, Жужи держат в состоянии медикаментозного сна. Надеемся, что она отдохнет от родовой усталости и в два счета поправится.

Проверка глазного дна показала, что кровоизлияния в мозг не было – вот еще, с чего бы ему вообще было быть? О чем он говорит, доктор Кадар же сказал, что все в порядке. Ох уж эти педиатры со своими страхами. Ну и ладно, буду делать все, что говорят, и тогда Жужочка раз-два – и поправится. Главный врач туда же клонит, мол, по их мнению, все тут будет в порядке, хотя они, конечно, не ясновидящие.

Отделение для недоношенных находится в самой тихой, самой запрятанной части больницы. Интенсивное на втором этаже, нужно подниматься по широкой лестнице. Щербатые серые ступени из искусственного камня. Светло-желтая, ярко освещенная стена, я опираюсь на нее. Стерильный запах чистоты и глубокая тишина. Поднимаюсь я всегда медленно и на каждой ступеньке останавливаюсь отдохнуть. Я не заговариваю ни с кем, чтоб не начались расспросы.

Жужочке восемь дней. Она самая красивая в отделении интенсивной терапии, ведь она родилась доношенной. Кругленькая, чудесная, свеженькая. Я прихожу на рассвете в пять. Сцеживаю молоко и тут замечаю, что в коридоре забегали и закричали. Наверняка нового больного привезли, здесь большая текучка. Я беру сцеженное молоко и иду в палату, куда, конечно, меня никогда не пускают. Шесть раз в день я смотрю на нее через окно… Я всегда смотрю, как ее кормят через зонд моим молоком. Такое у меня таинство кормления.

А сейчас я вижу, что все столпились вокруг ее инкубатора. Жужочка вся синюшная, но с виду спокойная. Одна из сестер выходит и просит, чтобы я отошла от окна, мне смотреть нельзя.

– У вашего ребенка судороги.

Я не спрашиваю ничего, не хочу знать, что именно случилось. Снимаю стерильную одежду и выхожу на лестницу. Вниз лестница лучше… Вниз всегда проще, только бы выбраться отсюда. Я слоняюсь по больничному двору и возвращаюсь через два часа.

Преодолев ненавистные ступеньки, захожу на этаж – сестричка мне улыбается. Тогда я уже знаю: Жужи жива. Захожу, и вот она, лежит как ни в чем не бывало. У нее были сильные судороги, ее реанимировали, и, кажется, Жужи уже лучше. Хотя они, конечно, не ясновидящие.

На следующий день, придя на утреннее кормление, прежде чем сцеживать молоко, я иду посмотреть на Жужи. Инкубатор пустой. Кто-то стучит по стеклу у меня перед носом. Это сестричка, она во весь рот улыбается. Показывает на Жужи, которая лежит на столе перед окном и широко раскрытыми глазами рассматривает мир вокруг. Она только что искупалась, первый раз в жизни! Ее сняли с аппарата искусственного дыхания, ей лучше. Она уже не спит, и кажется, что осматривается, хоть и немного с подозрением. Я счастлива, и рот сам собой расползается в улыбке.

Мне разрешают зайти в палату и на пару минут взять ее на руки. Странное, все собой заслоняющее и больше ни разу не испытанное чувство: вот он – мой первенец. Это даже не любить, это быть единым целым. За секунду мы становимся неразделимы. Все это так естественно и понятно без объяснений. В выходные, счастливая и гордая, я уже показываю папе, какая у нас складная, крепенькая дочка.

Время идет, мои страхи уменьшаются, я становлюсь все радостнее и счастливее. Сестрички иногда немного волнуются, но главный врач говорит, что Жужи к году полностью нагонит своих ровесников, вот видите, у нее уже все рефлексы совершенно нормально функционируют. И вообще младенцы на чудеса способны! Я киваю, мол, конечно-конечно, а сама думаю: а в чем вопрос? Естественно, нагонит, зачем столько об этом говорить?

Все так же каждый день хожу в больницу, Жужи выглядит все лучше. Рождество и Новый год мы проводим в больнице, но мне-то какая разница! И вот наступает этот момент… четвертое января. Нас отпускают домой.

Глава 2. Домашняя атмосфера

Дома, в маленьком мирке дальней комнаты мы чувствуем себя роскошно. Жужи потихоньку начинает улыбаться, особенно ей нравится моя младшая сестра.