Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

денег, мне выразила соболезнования одна незнакомая дама. Помню, как она, стоя рядом с мужем, смотрела на меня, прежде чем подойти. Она представилась и обеими руками нежно сжала мою руку. В глазах ее стояли слезы. Ее голос окутал меня теплом.

Вскоре и другие, о ком я до сих пор только слышала, стали подходить, чтобы рассказать о своей роли в его жизни. Пока он не ушел, все эти загадочные люди оставались призраками. Теперь их туманные образы стали реальными; свидетельством страстей моего отца – теми выбившимися наружу кусками его жизни, которые он посвятил не нам.

* * *

Однажды за чашкой кофе друг нашей семьи рассказал мне об одном из первых романов, случившемся незадолго до моего рождения. Летом 1968 года, когда Бобби Кеннеди лежал на кухонном полу отеля Ambassador, прошитый пулями и поддерживаемый работником отельного ресторана, мой отец лежал где-то в Торонто с помощницей сценариста. Услыхав новости об убийстве Кеннеди, он, очевидно, вскочил с кровати, схватил одежду и немедленно ушел. Позднее в тот же день он уже отправлял репортаж в CBC с лос-анджелесских улиц. Наш друг узнал эту историю непосредственно от помощницы сценариста.

Папа писал репортажи о знаменательных новостях: убийствах, захвате заложников, военных конфликтах, акциях борцов за независимость, государственных переворотах, мирных соглашениях – перечислять можно бесконечно. Его внебрачные связи пришлись на самые жестокие и кровавые десятилетия в истории человечества. Он был очевидцем тех событий. Такие журналисты нуждались в человеческом сочувствии, – сказал друг нашей семьи. – Они находились на передовой.

* * *

Это открытие: мама, по-видимому, была права всякий раз, когда подозревала мужа в изменах с «высокими длинноногими блондинками», – вызывало странные ощущения. Но интересен самый первый эпизод. Испытала ли она шок, когда узнала об этом? Казалось ли ей, что все рухнуло, что вся жизнь в опасности и ничто никого не держит? Или она относилась к браку как весенняя пташка и не предполагала, что можно сохранять моногамию дольше одного сезона?

Она никогда не позволяла своим чувствам выходить наружу. Но я знаю, что чувства были – временами она переносила их на свитер. Тот свитер оливкового цвета связала папе Бетти, его первая любовь. Мягкий, объемный свитер, в который так и хочется залезть. Судя по единственному ее фото, которое я видела, Бетти была красивой получилийкой-полуангличанкой с копной черных вьющихся волос и широкой, обворожительной улыбкой. Они познакомились, когда им обоим было семнадцать лет, и часто уезжали на велосипедах куда-нибудь в вересковые пустоши, где им никто не помешал бы.

Несколько месяцев папа носил свитер, после чего тот обычно исчезал самым загадочным образом. А потом появлялся опять, словно по волшебству. По его наличию и отсутствию можно было судить о положении дел в браке моих родителей. Хотела бы я знать, почему мама так и не избавилась от него совсем. Что-то я не так помню – или свитер время от времени находился, когда папа попадал в черную полосу и начинал грустить? Может, она таким способом хотела приукрасить мрачную действительность? Это сочеталось бы с их мучительной деликатностью, с попытками хоть как-то на фоне колкостей и неудач заделать трещины, вернуть, исправить друг друга.

Стало ли ей уже все равно, потеряла ли она интерес к его продолжающимся романам, или они по-прежнему были для нее неприятными сюрпризами? В какой-то момент она должна была или смириться, или прогнать от себя мысли о том, что ее муж в каждом городе находит новую пассию, что он слишком часто оказывается в постели с другими женщинами. Буря миновала. Моя мама научилась делиться любовью моего отца – или они оба научились отводить взгляд и спокойно заниматься каждый своим делом.

встреча

Мой отец любил многих женщин. И по-своему хранил верность каждой из них. После его смерти, когда выяснилось, что он не был моим биологическим отцом, но мне еще только предстояло раскрыть тайну моего происхождения, я обратилась к одной из его бывших любовниц с просьбой поговорить со мной о нем. Я хорошо ее знала, она была талантливым кинорежиссером, вдвое младше папы, он очень любил ее в последние годы, и я знала также, что при маме ни в коем случае нельзя упоминать ее имени. Для мамы она была наложницей, врагиней, исчадьем ада. Когда их роман закончился, папа впал в глубокую депрессию, и еще два года ничто не могло вывести его из этого состояния.

Много лет я представляла себе, как мы увидимся, – пока папа был жив, это стало бы предательством по отношению к маме, но теперь такая встреча казалась вполне обоснованной и даже неизбежной. Когда я пришла в ресторан, она уже ждала меня. Из-за высокой влажности и паров кофе атмосфера в зале напоминала густое мокрое облако. Сейчас пойдет дождик, подумала я, усаживаясь на свое место, и с ходу начала тараторить. Я хотела, чтобы она помогла мне восстановить хронологию и динамику жизни моей семьи. Я забрасывала ее вопросами, ни один человек в мире не смог бы говорить быстрее. Она терпеливо отвечала. Ее лицо выражало участие и деликатность. У нее были прямые блестящие каштановые волосы. Конечно, это нормальные вопросы. Нет, она не знала, что мои родители безуспешно пытались родить ребенка, хотя по прошествии времени ей кажется, что-то такое было. Нет, ей не хотелось тайного романа, ее не привлекали запретные аспекты их связи. Она ушла от своего мужа, чтобы жить с моим отцом открыто, сказала она, и на ее лице отразилась печаль. Лишь много позже она поняла, что этого не будет, потому что он никогда не порвет окончательно с моей матерью. Она хотела, чтобы я поняла: она не была ни его первой длительной привязанностью, ни разрушительницей семейного очага и так далее. До нее у него уже было два больших романа, они захватили первые годы моей жизни. Вероятно, эти женщины вам знакомы. На этих ее словах я примолкла, замялась и дальше заговорила как заторможенный робот.

Позже тем вечером я решила написать еще одной папиной любовнице. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня за то, что я к вам обращаюсь… отношения каждого из моих родителей с теми, кого я не знала… я никого не осуждаю… хотелось бы понять, почему они оба решили, что должны столь многое из своей жизни так долго держать в тайне.

В порыве великодушия я представила себе этих женщин борцами против оков брака, которые «сносят заборы и выкапывают живые изгороди, окружающие частные владения» (Эула Бисс). Но