Ты моя тайна. Муж моей сестры - Таня Ульянова

— Ева… — начинает он и на секунду запинается, прикрывая на миг глаза. — Она опять уснула вся в слезах. С фотографией Сани в руках…

У меня внутри всё болезненно сжимается. Я отвожу взгляд, утыкаюсь обратно в раковину, но уже не вижу, что делаю.

Только чувствую. Эта боль чужая, не моя, но такая понятная мне, что от неё не отгородиться.

Я поджимаю губы, стараясь сдержать выдох, который всё равно выходит тяжёлым.

Ева…

Я знаю как сильно она любит Сашу… Знаю чего ей стоило от него отказаться… Знаю её слезы по ночам. Даже сама слышала пару раз.

Я вспоминаю её взгляд, когда она произнесла это имя, когда мы только встретились после моего возвращения из Лондона. Помню ее разбитый, почти безжизненный взгляд когда она мне рассказывала о том что с ней произошло.

Вспоминаю, как она держится — днём, при нас, старается улыбаться, быть нормальной, и как всё это рушится ночью.

Когда никто не видит. Когда остаётся наедине сама с собой. Я понимаю её. Слишком хорошо.

Потому что знаю, что значит любить так, что даже мысль отпустить кажется предательством. Что значит держаться за человека, даже если его уже нет рядом, и от этого становится ещё тяжелее на душе.

Потому что я не знаю, как ей помочь. Никакие слова здесь не работают. Никакие «всё будет хорошо» не вылечат её душу, и не сотрут её воспоспоминания о том что она пережила, и через что ей пришлось пройти.

Я вытираю руки, медленно поворачиваюсь к Игорю, а внутри у меня только одно чувство… боль за неё.

Я смотрю на него и понимаю — мы оба сейчас одинаково бессильны хоть как-то ей помочь, чтоб ей стало легче.

Он уставший от этого бессилия, с этой тихой злостью на ситуацию, которую не исправить. А я… я просто чувствую, как внутри всё стягивается в тугой узел. Мне больно за Еву.

Не просто жалко, а больно так, будто это проходит через меня. Будто я сама это пережила.

Я знаю причину её слёз. Знаю, откуда эта тишина по ночам, эти сжатые губы днём, эти взгляды, которые она быстро отводит.

И от этого просто невыносимо.

Я смотрю на Игоря, а внутри поднимается импульс. Резкий. Почти физический.

Сказать ему. Просто взять и сказать ему правду. Сбросить этот тяжелый груз с себя. Потому что держать это внутри — слишком тяжело. Потому что он имеет право знать. Потому что это его сестра. Потому что виновата… Лена. Его бывшая жена, и моя сестра по совместительству.

Я резко останавливаю себя. Сжимаю пальцы так, что ногти больно впиваются в ладони.

Нет. Я не могу. Не сейчас. Не так.

Перед глазами вспыхивает Ева, её лицо, её голос, когда она просила, буквально умоляла… нет, не словами. Взглядом. Молчанием. Страхом.

Она не готова. Она не сказала ему сама. А значит, это не моя правда, которую я могу просто выдать.

Но внутри всё равно бьётся это желание сказать, защитить её, вытащить это наружу, чтобы хоть что-то стало ясным.

Я почти чувствую, как слова поднимаются к горлу, и застревают там.

Я делаю вдох. Глубокий. Тяжёлый.

Смотрю на Игоря и понимаю, что если скажу сейчас, это разрушит не только его. Это разрушит её. Потому что Игорь начнёт расспрашивать. А она не хочет вспоминать весь этот кошмар. Хотя я точно знаю, она не забывает не на минуту.

Я отвожу взгляд, и остаюсь стоять, с этой чертовой правдой внутри, которая давит так, будто ей там уже нет места.

* * *

Два дня проходят быстро, но внутри у меня всё это время остаётся тяжесть, от того что я не рассказываю Игорю. Начинать семейную жизнь с секретов, так себе перспектива. С одной стороны, у меня такое ощущение, будто я предаю Игоря, не говоря ему о том кто виноват в бедах его сестры, которую он очень любит. А с другой, я понимаю прекрасно, что если расскажу Ева меня никогда не простит, а терять её доверие я не хочу.

Я стараюсь не показывать своих переживаний. Живу, улыбаюсь, делаю обычные повседневные вещи но мысль о Еве не отпускает ни на секунду.

И вот наступил её День Рождения.

Я стою в комнате с ней, перебираю платья в шкафу, вытаскиваю одно за другим, прикладываю к ней, отхожу, внимательно смотрю, оценивая идёт ей платье или нет.

— Это? — спрашиваю, я.

Она отрицательно качает головой.

— Нет…

Её голос тихий. Без особого интереса, и энтузиазма.

Я достаю другое.

— Тогда это.

Она даже не смотрит толком. Садится на край кровати, опускает плечи, тяжело вздыхая.

— Вика… давай не будем никуда идти, — говорит она устало, умоляюще глядя на меня. — Я не хочу. Правда. Ни настроения, ни желания…

Я замираю на секунду, глядя на неё, и в груди снова щемит. Она такая… потерянная сейчас. Словно этот день для неё не праздник, а напоминание о том, что болит. Что ещё сильно кровоточит.

Я подхожу ближе. Присаживаюсь перед ней, и беру ее за руки. Смотрю ей в глаза.

— Ева… — говорю очень мягко, но уверенно.

Она отводит взгляд, словно ей тяжело смттреть мне в глаза.

Я чувствую, как внутри поднимается решимость. Тёплая, упрямая. Сегодня она не останется в этой боли. Не закроется в комнате, не будет одна. Я не позволю.

Я чуть улыбаюсь — легко, с той самой хитринкой, которую уже сама за собой знаю.

— Это не обсуждается, — говорю спокойно, но твёрдо, чуть сжав ее руки.

Она вздыхает, почти обречённо, а я уже тянусь к очередному платью, не оставляя ей выбора. Потому что иногда человеку нужно не разрешение остаться в своей боли, а кто-то, кто возьмёт за руку и вытащит из неё. И я очень хочу, помочь ей пережить это, чтобы она почувствовала что не одна в своей боли.

Мы перебираем платья долго. Я не тороплю её. Даю время привыкнуть к мысли, что она всё-таки выйдет из дома. Что этот день не просто дата, а шанс хоть немного выдохнуть.

И в какой-то момент мы обе останавливаемся на платье цвета морской волны. Нежное. Спокойное. Тёплое.

Я аккуратно помогаю ей надеть его, отхожу на шаг назад и замираю.

Оно идеально сидит на ней. Мягко подчеркивает её фигуру, и округлившийся животик так бережно, так красиво, и нежно, что у меня внутри что-то сжимается от этой тихой, светлой нежности.

— Вот, — тихо говорю я с легкой улыбкой. — Даже не спорь. Ты