Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

жажды знаний, особое свойство моего упрямства и что именно его пример трудолюбия изо дня в день гонит меня к письменному столу. Я говорю ему: Видишь? Всё это оказалось ерундой, ты лукавил, ну и хорошо, давай, расскажи мне о синдроме самозванца, ха-ха! Я говорю с ним непрерывно, а он не произносит ни слова и очень терпелив.

* * *

Я помню, как подумала: раз я уже не дочь своего отца (не настоящая), может, мне перестать рассказывать истории? Может, я всё это время занималась чужим семейным бизнесом! Не той семьей!

Но я помню и слова Ясудзиро Одзу о том, что некоторые люди имеют врожденную склонность «волновать море» и усложнять жизнь. Если какое-то течение направлено ко мне и подхватывает меня, я принимаю его и за свое тоже. Разве можно смотреть на поток событий и не ощущать желания придать ему какую-то форму?

* * *

Я помню, как моя подруга-психотерапевт однажды сказала: рано или поздно рассказ всегда прерывается и у клиента пропадает потребность произвести впечатление – вот тут, когда рассказчик уходит, и начинается самая работа.

Я помню, как моя подруга, увлекающаяся йогой, сказала, что есть огромная разница между преподавателями, которые говорят: Теперь примите завершающую позу для полного расслабления, и теми, кто говорит: Теперь вы труп. Вы то, что лежит под всеми слоями вашей истории, – просто физическое тело на мате.

Я помню, что обе мои подруги знали: я посвятила свою взрослую жизнь созданию историй, как в профессиональном отношении, так и в психологическом.

* * *

Я помню каждый эпизод, когда мама нежно и уважительно приглаживала почву. Мне казалось, она предоставляет природе жить так, как ей хочется. Но даже самый естественный с виду сад – это продукт воссоздания, подражание самовоспроизводящейся природе, политое, прополотое, подстриженное, направленное в нужное русло и отредактированное рассказчиком. Я имею в виду, садовником.

* * *

Я помню тот день, когда главный садовник показал мне стеклянную крышу на западной стороне оранжереи, пробитую семидесятипятилетней агавой. Прежде чем погибнуть, объяснил он, агава переживает последнюю внезапную метаморфозу. Наше дерево зацвело сотнями соцветий, распустившихся на верхушке тридцативосьмифутовой стрелы, которая в зените своей славы пронзила перекрытие здания, – и все запертые в оранжерее призраки и горести наконец обрели свободу и устремились в прореху.

* * *

Я помню, как прочла у Винфрида Зебальда: «И всё же, что бы мы были без воспоминаний? Мы не смогли бы привести в порядок простейшую мысль, самое чувствительное сердце лишилось бы способности испытывать склонность к другому сердцу, наше существование состояло бы из бесконечной смены бессмысленных мгновений»[40], – и я помню, как подумала: нет.

* * *

Я помню, как мы с мамой сидели на скамейке, уже после того, как ее в конце концов выставили из пансионата («в соответствии с пунктом 16 Договора») и мы нашли более приятное и гостеприимное место («Где Торжествует Жизнь»). Была весна, мы сидели рядышком, мама, против обычного, достаточно долго не волновалась и не ерзала, и я чувствовала, как постепенно мы начинаем дышать спокойнее, в такт.

Я помню: когда мамины глаза перестанут меня видеть, когда ее слова окончательно стихнут, когда она забудет всё, она всё равно останется моей мамой. Память останется в ее руках. Ее руки, даже пустые, будут держать ножницы и невидимые ветки. Ее руки, которые рвали и метали, шлепали и разбивали, тактично заставляли сады цвести, будут обрывать с невидимых растений омертвевшие листья и бережно обнимать затененные холмики земли с корнями. Она останется в саду у дома, в самосеве.

Я помню, как мы сидели молча, держась за руки.

* * *

Я помню. Я слишком поздно добралась до своей истории.

Я помню.

Я вспомню за нас всех, прежде чем истлеть.

Всё пройдет. Всё пройдет, а я буду помнить. Буду помнить ощущениями. На ощупь.

Я помню. Я была дочерью. Ты была моей мамой.

Я помню, как под конец мы пошли в парк, где буйно цвели вишни, и мы молча стояли под деревом и внимательно смотрели на нереально розовые цветы и облетающие на нас лепестки.

гербарий

луковичные рут асавы

Асава (1926–2013) рисовала растения в детстве на семейной ферме, будучи подростком – в лагере интернированных японцев среди лесов и болот Юго-Восточного Арканзаса во время Второй мировой войны и на протяжении всей своей профессиональной жизни – практически ежедневно делая наброски огородных и декоративных растений в своем саду. Мать шестерых детей, она работала в манере искусство без отрыва от жизни. Свою любовь к растениям она распространила на продвижение общественных садов в Сан-Франциско. В шестидесятые годы, еще до того, как это стало общепринятой практикой, она учила детей на пришкольном участке сажать весенние луковичные цветы. Самые известные ее работы – подвесные проволочные фигуры, напоминающие первозданные природные формы, – радуют энергичной луковичной геометрией, и ее слова часто цитируют: «Вы сажаете луковицу, и каждую секунду, пока она в земле, луковица растет. Мне кажется, мы тоже, пока привязаны к Земле, должны расти каждую минуту».

розы дианы атилл

Атилл (1917–2019) начала сажать растения, когда ей было немногим за шестьдесят, и новое хобби сразу захватило ее. Ощущение «абсолютного счастья», когда сидишь в райском уголке или пробуешь что-то новое, даже если исправляешь последствия садовой катастрофы, очень скрашивает старость. В девяносто семь она описала свои приключения с посадкой шести розовых кустов, которые купила, чтобы украсить сад в резиденции; ей помогали две соседки девяноста четырех лет – «почти слепая» Вера и Памела, которая могла опуститься на колени, а встать без посторонней помощи уже не могла. Они намучились, но вышли из этого испытания победительницами.

вертляница эмили дикинсон

В четырнадцать лет Дикинсон (1830–1886) завершила работу над гербарием, в который вошло более четырехсот тщательно уложенных и подписанных образцов растений. Позже она напишет: «Меня всегда тянуло к сырой земле». Больше других ей нравилась бесхлорофильная вертляница – «протеже жизни», как она ее называла. Нежный, бледный, полупрозрачный лесной цветок высасывает питательные вещества из сети, сплетенной из корней и грибниц, полностью рассчитывая на то, что другие растения обеспечат ему для выживания panaro solidale.

дикий шиповник дерека джармена

Одно из первых растений, которое удалось вырастить Джармену (1942–1994), когда он в конце восьмидесятых поселился на мысе