Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

всё, что когда-либо было растворено во мне, из-за чего мне самой хотелось раствориться, весь поднятый со дна и плавающий на поверхности песок и пепел. Не оседай. Бурли, – говорила тушь. Она говорила: Кому нужна история как в жизни, если ты можешь создать историю живую?

Я разрекламировала эту самодельную тушь всем, кому, насколько я знала, близки и понятны алхимия, желание высказаться, тесты Роршаха, горькие слезы. Я всех предупреждала, что краски нестойкие и малость вонючие. Они выцветают и меняются.

Убегающие – так охарактеризовал свои недолговечные творения мастер по краскам, когда мы с ним отправились прогуляться вдоль железнодорожных путей в западной части города. Мы шли по заросшему кустарником коридору, с обеих сторон ограниченному пустыми вагонами и недавно переоборудованными промышленными постройками менее чем в миле от моего дома. На нем была рабочая куртка, из карманов которой торчали стебли сорных растений и лозы.

Большую часть своего времени он потратил на изыскания и эксперименты – и выяснил, что самое яркое и красивое вовсе необязательно самое долговечное. То, что ты ищешь, может «оказаться незаметным и сомнительным». Бывает, что невзрачные находки после очистки приобретают насыщенный сияющий цвет. «Иногда не стоит обижать вещество». Имей терпение.

Когда во время нашей прогулки беседа обо всём на свете свернула на тему собирательства, он задумчиво посмотрел на меня и сказал: «Мне всё больше кажется, что надо оставить всё в покое. Может, растению не нужно превращаться во что-то еще. Может, его природная окраска – это лучшее, что с ним случилось».

* * *

На следующий день после того, как мама меня ударила, я пришла снова. Ее руки расслабленно лежали на коленях, раскаивались. Как и я. Мы устали молотить руками воздух.

Ее рука коснулась моей.

– Это ты? – спросила ее рука.

– Это я.

– Порисуем?

– Да.

ухо

В ноябре 2020 года интернет облетел ставший вирусным ролик, где бывшая прима-балерина с деменцией танцевала в своем инвалидном кресле «Лебединое озеро». Под то утихающие, то нарастающие звуки музыки старая женщина, чье имя было обозначено как Марта Синта Гонсалес, изящно выгибает руки и совершает ими быстрые движения. Ее подбородок поднят, по лицу видно, что она чувствует себя Одеттой. Музыка в наушниках вернула ее на сцену, на окутанное туманом озеро.

Когда я смотрю это видео, меня берет за душу не только раскрепощающая сила мелодии, но и реакция ее помощника, который сидит рядом с ней, музыкального терапевта Пепе Ольмедо. Как только начинается тема лебедя, Гонсалес производит какие-то короткие движения немощными руками, но в отчаянии трясет головой и обмякает в кресле-каталке. Ольмедо, не помедлив ни секунды, берет ее руку и целует так сочувственно, что тень, омрачившая было лицо Гонсалес, моментально исчезает. Вдруг оказывается, что он Зигфрид, а она Одетта, вдохновленная его нежностью.

Каким словом назвать то, что помнит тело? Как назвать человека, который заботится о своем подопечном с полной самоотдачей? О чем эта сказка?

Просматривая запись, я понимаю, что маме необязательно что-либо мне говорить. Мне нужно развить слух иного рода. Нужно отдать себя маме так, как Пепе Ольмедо отдает себя Марте Синте Гонсалес.

руководство пользователя

Любовь текуча. Любовь затухает и меняется. Любовь нестойка и зачастую не вечна. При определенных погодных условиях и в разное время года любовь способна перерождаться.

Быть по-настоящему любимым значит не удерживать любовь в одной зоне, а позволить ей проникнуть в другие зоны и оживить их. Существует целый живой мир, которому нужна тушь.

Она обмакивает кисточку в черную тушь, затем поднимает ее и решительным движением рисует на листе бумаги линию. Быстрые мазки повторяются несколько раз до тех пор, пока у нее не получается кустик. Поле.

ма

Маме снятся растения.

сад у дома

Я слышу, как она дышит и как мягко скользит по бумаге кисточка. Мы сидим рядом, но между нами остается коридор. Пространство между нашими словами увеличивается. Я называю это садом. Сад – это масса всего. Это участок, прилегающий к боковой двери нашего дома, где кипит жизнь, постоянное напоминание о том, что вокруг нас действуют непредсказуемые и более мощные силы. Кроме того, это связь со временем, с созданием времени. Но главным образом это не имеющий формы загадочный проход между нами, область без какой-либо меблировки и устоявшихся ритуалов. Мы привыкли больше всего доверять именно этому пространству. Иногда тушь позволяет нам пересекать его туда и обратно.

Бывшая прима-балерина Марта Синта Гонсалес, которая слушала «Лебединое озеро» и растерялась, танцевала в саду у дома. Она вела своих опекунов туда, где ей непосредственно ничего не нужно, где не звучит ее собственный голос, где нет никаких сообщений. Она танцевала и открывала им глаза на то, что история – не единственное средство памяти о жизни. Даже если утрачены или повреждены ментальные записи, все равно остаются семена и пространство личности.

Однажды, когда мы рисуем, я произношу имя моего биологического отца, и мама говорит улыбаясь: «Да. Это было весело», и ее голос затихает. Она рисует и перерисовывает цветы, которые я ей принесла.

Спустя несколько минут после того, как было упомянуто его имя, ее лицо еще светится счастьем, будто она физически проскользнула в прошлое. Его имя уносит каким-то фантастическим течением, по реке чего-то нерешенного, что не может быть завершено. Я оставила попытки проследить жизнь отца вопреки ее прогрессирующей забывчивости. В общем-то, я с самого начала понимала, что ответа мне не добиться. Я не стала бы выманивать у нее интимные подробности.

Мама снова обмакивает кисточку в тушь.

Чем дольше рисуешь что-нибудь, тем более незнакомым оно становится. При повторном изучении мир привычных представлений распадается. Рушатся принятые формы. Любить что-либо означает снова и снова отпускать это за пределы распознавания и автоматического восприятия. Теряя очертания своей матери, я нахожу ее заново. Возвращаюсь, чтобы увидеть чуть больше того, чего я не могла видеть. Голова моя кружится. Я пожимаю руку маминому сердцу.

Маму, которая не укоренится в книге как персонаж, тоже можно назвать убегающей. Маму, полную повествований, которая вечно сопротивляется условностям и нормам повествования.

Под конец моего сегодняшнего визита я прошу маму придумать как можно больше вариантов окончания фразы. «Без истории…» – начинаю я.

– Без истории? – говорит она.

– Закончи фразу, мам.

– Без истории… – Она открывает рот, закрывает и снова открывает. – Без истории нам пришлось бы налаживать всё как-то иначе… Без истории