Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

Моя подруга написала стихотворение, где я библиотекарь и всячески стараюсь впихнуть ей все свои любимые книги. Она не понимала, что я приглашаю ее домой, чтобы познакомить с моей семьей и показать, что составляет мою личность на клеточном уровне. Библиотеку моих мыслей и чувств, которые живут во мне, создали эти люди, – объясняла я.

Я постоянно нахожусь под влиянием такого родства, поэтому невозможно и нелепо писать о наследственности и не говорить о писательстве как наследственной черте. О писательстве как бремени дочери, которое в данном случае несешь словно громадный букет благодарности.

Иными словами, я не знаю, вышла бы эта книга, если бы не: орхидеи Каве Акбара («брызжут из кранов»), наперстянки Саида Джонса («языкастые колокольчики»), пионы Ханифа Абдурракиба («цветок с короткой жизнью, рожденный умирающим»), мышиный гиацинт Росса Гэя, Джон Бёрджер и серебристая изнанка листьев олив с Западного берега, Оушен Вуонг и его полевые фиалки, ваточник мясо-красный Томми Пико, ветки сирени Ричарда Райта, желтая кислица из «Мамы Файфа»[37], «десять миллионов изысканных бутонов» Камиллы Т. Данги, розы Мей-мей Берсенбрюгге, живучие маргаритки Люсиль Клифтон, пурпурные вьюнки матери Джерико Брауна («они выбегали на дорожку перед ее крыльцом»)… И если бы не цветы бесчисленного множества других поэтов, убежденных в существовании магических сил притяжения между растениями и людьми, что бы ни происходило вокруг, даже когда сердце разбито или когда в нем бушует горе или ярость. Взять хотя бы Гвендолин Брукс с ее «неистовыми цветами» – такими словами она говорит о несгибаемой красоте и творческой энергии, которые «поднимают голову / нимало не стыдясь».

ма

Когда моя мама начала всё забывать, а я была ее дочерью-охранницей, я пыталась всё записывать.

– О чем ты пишешь?

– О тебе, в частности, – говорю я.

– А еще?

– О растениях.

– О растениях и деревьях?

– Да. – Я киваю.

– Хорошая идея. А про леса?

– Конечно.

– Лес не все любят. Слишком много насекомых. Лучше уж растения.

– Ладно.

* * *

Уже заканчивая паковать вещи в маминой квартире перед ее возвращением в пансионат, я нашла в шкафу гостевой комнаты две плоские коробки. В одной оказались разные документы, а в другой – толстая пачка рисунков тушью на мягчайшей рисовой бумаге – всё это мама рисовала еще до моего рождения, и всё это лежало в той запрятанной коробке. Ни одного из рисунков я раньше не видела.

«Я же не художница», – сказала она, когда я спросила ее про эту коробку.

Ее слова меня не удивили – она уже это говорила, – однако отозвались во мне болью, наверно, понятной другим имеющим отношение к искусству дочкам матерей-иммигранток. Эта боль означала: почему я, а не она? Уму непостижимо, по каким таким причинам моя мама, обладая столь очевидным талантом, считала для себя запретным претендовать на то, что умела. Я понимала, что любые сетования на «упущенные возможности» она пропустит мимо ушей, но всё равно пыталась предположить, что́ она могла бы сделать. Что, если бы она родилась в другое время, в другом теле, в другом мире? Я сложила свои вопросы и соображения в коробку, однако избавиться от них было трудно. Я сидела с ее рисунками и думала, почему она никогда мне их не показывала. Свои уверенные мазки тушью, такие пластичные, радостные и жизнеутверждающие. На каждом рисунке оставались незакрашенные фрагменты.

Я всматривалась в пустые участки.

В любом музыкальном произведении пауза значит не меньше, чем ноты. Рассказ без передышки воспринимается очень тяжело. Сад, где растения посажены вплотную друг к другу, покажется маленьким и невыносимо тесным.

Я всматривалась в пустые участки.

Мне слышался ее голос: «Когда-нибудь у меня родится дочка, я передам ей незаконченную историю, и пусть она сама решает, подарок это или белое пятно».

погода

Когда моя мама начала всё забывать, а я была ее ответственной, но нередко нетерпеливой дочерью, мы с ней виделись через день. Во время моих регулярных посещений ее в пансионате сотрудники службы ухода иногда получали перерыв. Все мы были азиатками, многие из нас ухаживали за пациентами с неполноценной памятью, однако, в отличие от работниц агентства или сторонних сиделок, мне как родственнице позволяли сопровождать маму там, куда им допуска не было. Эта привилегия раздражала. Мы выполняли одну и ту же работу, но кто-то из нас считался своим.

Как-то раз я пришла и обнаружила, что сотрудница пансионата не явилась в класс «тренировки интеллекта», так что я подключилась, чтобы помочь с занятиями. Группа оказалась шумной и неорганизованной – живой клубок эмоций. Не чувствуя ограничений, люди открыто выражали гнев и радость, но вместе с тем забывали сдерживать свои реакции и легко обижались. Эмоции, которые всю жизнь подавлялись, получили выход. Всё это создавало ощущение эмоциональной угрозы, что я поняла в полной мере лишь тогда, когда отлучилась на минутку за новыми распечатками судоку, а вернувшись, застала ожесточенный спор между двумя женщинами. «В чем дело?» – спросила я, оглядывая группу. Кто-то из мужчин пожал плечами. Моя мама медленно и надменно закрыла и открыла глаза, будто не желая иметь ничего общего с тем, что считала дебильным и недостойным того, чтобы она тратила на это время. Другой мужчина указал на одну из спорщиц, в запальчивости трясущую головой. Ничего толком не поймешь, лишь не вызывающие доверия свидетели.

Что считалось натренированным интеллектом? Какие качества развиваются на тренировке? Как мне сказали позже, обитатели пансионата «без когнитивных нарушений» старались не посещать занятия по тренировке интеллекта.

Мама то погружалась в сон, то пробуждалась ото сна. Иногда сон был здоровым. Ко мне подходили незнакомые люди и говорили о ее харизме и творческой энергии. В другие дни сон был не таким хорошим. Она хамила, искала повод для ссоры. Тех, кто ее бесил, становилось всё больше и больше, пока единственными приемлемыми для нее собеседниками не стали ее внуки. Сотрудники пансионата стали всё чаще жаловаться мне на мамино неправильное поведение, на ее срывы, на то, что с ней бывает трудно. Выглядело так, будто меня просили разобраться с «этой проблемой» самостоятельно, отчего я постоянно нервничала, чувствовала непонятное смущение и желание огрызнуться. Где-то, в какой-то комнате, жила идеальная мать, элегантная и дисциплинированная, которая не привлекала к себе внимания и никого не беспокоила. Мне такая дама не попадалась. Это точно была не моя мать.

– Правила. Вы не могли бы ей напомнить? –