Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

Мальчики тоже росли. Как на дрожжах. Жадно тянулись к солнцу, выстреливали выше меня, их лодыжки торчали из штанин. Младший склонялся над моей головой: «Привет, мини-мама, что это с тобой?»

В первый мой визит после ее возвращения в пансионат мы сидели друг против друга в саду, в отведенной для посещений зоне. Наши стулья разделяла отмеченная синей лентой обязательная дистанция в шесть футов. Обе в масках, мы смотрели друг другу в глаза. Сидя с прямой спиной, неподвижно и не мигая, она превратилась в Марину Абрамович. У нас над головами шумела и выдувала мысли из моей головы вентиляционная система здания. Прошли тысячи минут. Я подумала, что здесь должна быть музыка. Что-то должно быть.

«Как-то мне не по себе», – наконец сказала она, скидывая с ног кроссовки цвета мяты и предлагая закончить затянувшийся перформанс. Я кивнула, глядя на куст. Мне тоже было не по себе. Тяжело на душе. Даже в масках сидеть лицом к лицу без всякой буферной зоны и возможности отвлечься было для нас чересчур – так близко, что всё становилось неясным. Она подняла сумку на колени и извлекла из нее флакончик с медовым лосьоном. Капнула на руку и, подавшись вперед, капнула и мне на раскрытую ладонь. Мы растерли лосьон по рукам. Я сбросила сандалии. Потом мы выпрямили ноги, наши глаза были по-прежнему прикованы друг к другу, но мы уже не хмурились, а улыбались.

В этом медовом облаке, одурманенная сладостью и возбуждающим надежды вниманием, я хотела спросить, не создать ли нам уже другую семью – без замкнутости, обид и недоверия. Такую, которой подошли бы наши уходящие в далекие дали пути. Мне хотелось расспросить про годы нашего неговорения и про тайну, которую она от меня скрыла. Но мама, великий мастер уклоняться от ответов, перевела разговор на другое. Она указала на еще одну японку, сидевшую в саду напротив своей дочери. Дочка была профессором биоинженерии. Я помахала, приветствуя состоявшуюся, благополучную дочку и мать, чьи жертвы были принесены не напрасно. Добрый день! И они помахали в ответ дочери, которая не сумела реализовать свои возможности.

Я ехала домой, а вокруг над тысячами цветков вились тысячи насекомых; в тысячах лавочек ждал покупателей каннабис; тысячи человек стояли перед тысячами зеленых светофоров, забывая перейти улицу.

эдуарду

Когда моя мама начала всё забывать, а я была дочерью, которая еще не знала, как называется ее неспособность помнить, и по ночам валялась без сна в перекошенной реальности, – у меня появился план познакомиться с «семьей». Мое «возвращение домой» было запланировано на июнь 2020-го – мы с моим старшим сыном забронировали авиабилеты в Англию на самое начало лета. В наши планы входило повидаться с моим братом С., несколькими кузенами и, возможно, еще с двумя «потерянными братьями», а также выведать наконец те тайны, которые не давали нам воссоединиться. Из Лондона мы должны были съездить на несколько дней вместе с С. в Алгарве, чтобы посетить могилу отца.

На идише годовщина смерти любимого человека будет йорцайт. Это время раздумий и самоанализа. На йорцайт в память об уходе того, кого вы любили, круглые сутки должна гореть свеча. Я надеялась зажечь свечу на отцовской могиле в Португалии в первую годовщину моего открытия самого факта его существования и смерти, отметить то место на планете, где захоронены его останки. Однако к февралю 2020 года, когда пандемия разлетелась по всему земному шару, мы усомнились в том, что разумно будет оставить план путешествия прежним. К марту, когда стали закрываться границы, все наши планы начали рушиться у нас на глазах. После целой жизни вдали друг от друга, после нескольких месяцев виртуального родственного общения можно было и подождать еще немножко встречи с братьями вживую, но всё равно я не могла не огорчаться.

Отец не был для меня чем-то жизненно необходимым. Я вышла из детского возраста и не нуждалась в нем непосредственно. И всё же я убедила себя, что, увидев, где он лежит, освобожусь от его преследований. Идея представлялась достаточно ясно. Я навещу его могилу, и обуревающие меня смутные, путаные чувства к этому бестелесному существу, которого я никогда не видела, к человеку, который был моей плотью и кровью, да и самим воздухом, наконец упокоятся на твердой кладбищенской почве там, где ему отведено последнее в этом мире пристанище. Исполнив такой обряд, я смогла бы полюбить его призрак и жить дальше.

Мне необходимо было разработать новый маршрут, чтобы попасть туда, куда я не могла попасть физически.

«Давай проведем другую церемонию», – сказал мой старший сын.

Я написала в Фару некоему Эдуарду. Мы уже общались с ним несколько месяцев назад, когда я бронировала билет на его ботаническую экскурсию в Алгарве. Поскольку для тех, кто ехал без срочной надобности, граница Португалии закрылась, Эдуарду остался без работы. Когда первая опасность миновала и локдаун смягчили, я аккуратно спросила, нельзя ли сохранить мой платеж для услуги личного характера. Небольшое паломничество.

Тема его ответного электронного письма: «Дань уважения родному человеку».

* * *

26 мая 2020 года Эдуарду с направленной на деревья камерой ведет меня к воротам кладбища. В Алгарве полдень и слепяще яркий свет. Камера скользит по короткому коридору надгробий из искрящегося белого мрамора с неизменными венчающими их белыми крестами. Я ожидаю, что Эдуарду поведет меня в еврейскую часть, где, по моим предположениям, лежит мой отец, однако он по-прежнему шагает вперед. Еврейской территории здесь нет. У гробницы отца размером с гараж нас поджидают двое дюжих работников с очень короткими лопатами; в их масках и кладбищенском стоицизме чувствуется некая непостижимая парадоксальность первого периода карантина в Европе.

Отцовская гробница с крестом наверху – единственная, где есть цветник, и Эдуарду – не зря же он гид по растениям – это отмечает. Он подходит ближе.

Откуда взялось желание быть захороненным в гробнице? Я думаю об этом, останавливаю видеосъемку и пытаюсь заглянуть в окошко мавзолея. Мой отец Майкл пожелал слиться с землей, вернуться в прах. Я мгновенно ощущаю близость каждый раз, когда прихожу на его крохотную могилу. Сажусь по-турецки на траву и играю с гладкими камешками, которые мы собрали, а иногда подкладываю в кучку еще один.

Дверь в белую гробницу на кладбище заперта, поэтому Эдуарду делает шаг назад и сосредотачивается на имени моего отца и выгравированной на табличке памятной надписи: Um Optimo Amigo Para Todos Nо́s. Um Homem Serio Generoso. O Verdadeiro Espirito Algarvio. «Добрый друг для всех нас. Хороший, надежный человек. Душа